Город Чудный, книга 1. Воскресшие - Ева Сталюкова

В подводном царстве любой звук был приглушенным, но при этом отчетливым, потому что Богдан его не слышал, а чувствовал, как чувствует рыба. Шаги – издалека, еще до того, как они окажутся в комнате. Поначалу он боялся шагов, но постепенно привык, потому что шаги издавали в основном двое, он быстро запомнил обоих. Иногда добавлялся третий, тогда было неприятно. Богдана бесцеремонно доставали из убежища и делали с ним всякое: прикладывали холодное к спине или груди, лезли в рот железными штуками, смотрели в глаза и уши, давили на живот, и без того постоянно напряженный из-за царящего в нем холода. Богдан сопротивлялся, но быстро уставал, а потом, едва лишь его отпускали, снова уползал в свое убежище. Но чаще шаги были знакомые. Они заходили в комнату, проходили к окну. Богдан видел ноги в тапочках: женские в чулках или мужские в штанах. Там отдергивали шторы, впускали свет, свет врывался и тут же ложился на ковер, тоже коричневый, как покрывало, но с красными и черными вставками, ворсистый. Ковер лежал почти по всей комнате. У него был узор из крестиков, ромбов, точек. Если прикрыть глаза, в узоре увидишь разное. Голову оленя или морду собаки, может, дом с окнами – но это все после, а поначалу из каждого узорного оконца на Богдана пялилась страшная рожа той, что искала его, той, что хотела его схватить, что караулила его везде. Она охотилась на Богдана, ей что-то надо было от него, но она не объясняла, и Богдан понял, что ей нужен весь он.

Богдан зажмуривался, чтобы не видеть рожи, подмигивающие ему с ковра, отворачивался лицом к стене и для верности еще зажимал глаза ладошками и лежал, шевеля губами в мольбе, обращенной неизвестно к кому, наверное, к той. В ушах, в кончиках пальцев, в груди и в боку, а бывало, что и в глазах и паху, в унисон с мольбой барабанило, звук этот, как и прочие, он тоже не слышал, а чувствовал. Она не должна была его найти, когда он так тщательно прятался, и она не находила. Пока. Барабан стихал, Богдан приоткрывал глаза, стараясь не смотреть на ковер; это работало. Он снова наблюдал за коричневой бахромой в кисточках или тихонько теребил ткань пижамы, чтобы грузовики ехали. Со временем он научился смотреть и на ковер, но при этом не встречаться с ней взглядом: тогда-то он и обнаружил, что можно видеть собачьи морды и оленьи рога. У него не всегда получалось: иной раз одного взгляда мельком хватало, чтобы заметить ее ухмылку, и тогда, как ни ищи собачью морду, все мимо. Она поджидала в каждом ромбе, и снова приходилось прятаться, а потом, постепенно делая щелочку между ладоней, находить оленьи рога. Зато, если рога или морда были найдены, она на некоторое время уходила.

За занавесками под окном привносила симметрию в Богданов мирок жесткая гармошка батареи. Там она тоже пряталась: в черных щелях, забитых лохматой пылью, сквозь которые темнела стена. В остальных местах стену покрывали светло-голубые обои в мелкое белое нечто, разбегающееся линиями. Линии складывались в одинаковые узоры, те тонули точно в таких же узорах, но побольше, эти – снова в таких же, но еще больше. За батареей узоров не было: там стена осталась голой, и оттуда, из темного безымянного средоточия, она и подглядывала за ним, выбирала момент, когда Богдан потеряет бдительность. Поэтому Богдану не нравилось, когда раздвигали шторы. Люди, которые их раздвигали, этого не понимали и думали, что ему не нравится свет из окна. Едва они выходили, Богдан хватал покрывало обеими руками за бахрому и стягивал до самого пола.

Казалось бы, когда так страшно, можно уснуть и забыться, отдохнуть, прийти в себя, но только не Богдану. Ночь за ночью он приходил в хижину, где людям отрезали части тел, и садился, и ждал своей очереди у светлой, казавшейся знакомой двери с тремя стеклянными мутными вставками. Он никак не мог вспомнить, откуда он знает дверь, но ведь если каждую ночь сидеть под ней, станешь ее узнавать. И ее, и хижину, и очередь, в которой ждешь ужаса, а очередь все ближе, люди то и дело встают и заходят внутрь, а из-за двери появляются другие, что вошли раньше, и у них нет то руки, то ноги, то лица. Беги, Богдан, не надо сидеть и ждать, удирай из очереди, из хижины, от этой зловещей двери, но он не мог, будто кто-то уже отнял у него ноги. Другим это не мешало: люди свободно ходили без частей тел, даже те, у кого не было одной ноги или части ноги, ходили совершенно нормально, как при полном комплекте. Сидя у страшной двери, Богдан уговаривал себя, что и ему нечего бояться, раз другим ничего не мешает. Но все равно боялся.

Богдан так и жил под кроватью, пока не начал слышать как человек, а не как рыба. Однако он все равно оставался в воде: лежал внизу совсем один, отделенный от остальных поверхностью, и вынырнуть не мог. Это и был его Поток, но тогда Богдан еще не умел с ним обращаться. Постепенно он научился узнавать голоса и распознавать слова, понемногу слова эти стали складываться в предложения, он улавливал их смысл, сначала простой, когда ему предлагали поесть, или просили вылезти, или говорили, что надо сделать это и то. Тогда с ним еще разговаривали. Потом, когда он подрос и начал иногда выныривать на поверхность, где звуки слышались уже не так, как под водой, когда он привык к простым бытовым действиям, повторяющимся изо дня в день, каждый день, день за днем, с ним почти перестали говорить, ограничивались словами-командами. Все знали уже, что он сошел с ума, и раз он не говорит сам, значит, и не понимает, хотя он понимал все больше и больше. Но эта вода – она все текла между ним и остальными, текла всегда, сколько он себя помнил, и становилась только глубже до того самого случая, когда вся его жизнь изменилась, когда он получил награду за годы своего ужаса.

Он не был сумасшедшим, как сочли люди, жившие с ним в одном доме, в одной квартире. Он не был сумасшедшим, потому что понимал, что они говорят, ведь они ничего не скрывали, полагая его дурачком. А с дурачком к чему прятаться, к чему таиться, разве будет кто-то таиться от кошки или от щенка, при щенках всё обсуждают без стеснения, как и