Сезон костей. Бледная греза - Саманта Шеннон

– Нет! – вырвался у меня отчаянный вопль.

Я ринулась было к ней, но Альсафи и Страж вцепились в меня намертво.

– Ты чудовище! – рычала я. – Кто дал тебе право?

– Ты, Сороковая. Его смерть на твоей совести, – ответила Нашира. – Не подкармливай ты мальчишку, ничего бы не случилось.

Я осыпала ее ругательствами, вырывалась, отбрыкивалась, по спине ручьями струился пот.

– Тебе следовало выдать желтую тунику за трусость. Но, полагаю, ты не соврала и действительно не умеешь высвобождать фантом, – объявила Нашира. – Ничего, при грамотном наставнике научишься.

Альсафи едва не вывихнул мне плечо. Хватка Стража была не такой болезненной, но все равно стальной. Я вонзила ему ногти в раненую руку, ту, что сама бинтовала накануне. Рефаим напрягся. Охваченная ненавистью, я принялась царапать его с удвоенной силой.

– Я уничтожу вас, всех до единого, клянусь! Вы видели, на что я способна. Скоро вы пойдете на дно вместе с Якорем…

– Сухейль, – позвала Нашира. Упомянутый рефаим не заставил себя ждать. – Сороковая справилась с первым испытанием. Надо ее поздравить.

– С удовольствием, – откликнулся Сухейль.

Альсафи швырнул меня на пол. Превозмогая боль, я силилась встать, добраться до Себа – тот еще цеплялся за жизнь – но Сухейль буквально пригвоздил меня к месту. Вспыхнуло пламя, безжалостное, как глаза рефаима.

– XX-59-40, до конца своих дней ты принадлежишь Стражу Мезартима, а после смерти – сюзерену, – провозгласила Нашира. – Да будет забыто твое истинное имя. Отныне и навсегда ты обречена служить рефаимам.

Адская боль пронзила плечо. Из горла вырвался крик. Прежде чем провалиться в темноту, я увидела, что Себ обмяк в кресле. Его фантом затрепетал и устремился прочь.

8

Отрицание

В моем лабиринте свирепствовала буря. Вытесненная на задворки, я носилась кругами. Призрачная оболочка спотыкалась в кромешном мраке, ураганный ветер стегал ее лепестками маков.

Во тьме бренного мира тело билось в агонии. Нашира разгадала мой дар и теперь намерена меня убить.

Похоже, мне вкололи лошадиную дозу «флюида». Интересно, каково это – наблюдать собственную смерть изнутри? Биться в ловушке разума, пока тот не растворится в эфире, оставив снаружи лишь оболочку? Ни один лабиринт не способен сохранить форму в трупе.

Пейдж, ты меня слышишь?

Голос шел извне, потом затих. Я продолжила носиться кругами, запертая внутри рассудка, куда не проникнуть чужим фантомам. Вдалеке блеснула солнечная зона – единственное место, где мне гарантирована безопасность, – однако при попытке добраться туда меня снова и снова отбрасывало во тьму, в самый эпицентр бури, что разыгралась не на шутку.

У каждого живого существа есть лабиринт, втолковывал на первых порах Джексон. Почему-то именно этот факт долго не укладывался в голове. Разум контролирует тело, а лабиринт взращивает и лелеет дух, служит хранилищем воспоминаний. Мое хранилище приняло облик макового поля.

Даже невидцы способны узреть свой лабиринт, правда, только во сне и смутно. Ясновидящие же проникают туда сознательно, однако большинство ограничены солнечной зоной, его сердцевиной.

Я могла странствовать где угодно.

Постепенно замелькали образы внешнего мира. На душе сделалось спокойнее, шторм утихал. Я распростерлась среди цветов и стала ждать конца.

* * *

В башне Основателей из патефона доносилась «Did You Ever See a Dream Walking?» Кросби – одна из моих любимых запрещенных композиций. Судя по ощущениям, меня перенесли на кушетку, одели в шорты, обложили подушками и завернули в простыню, оставив голыми плечи.

Веки дрогнули, приоткрылись. Огонь в камине погас, гостиную озаряло пламя свечей.

Взгляд уперся в потолок. Сердце бешено забилось. Всплыли смутные воспоминания о яростной борьбе и двух вспышках адской боли, следовавших одна за другой. Правое плечо немилосердно жгло, левое бедро распухло и пульсировало.

Я скосила глаза. Из-за полумрака время суток не определить, зато в резном кресле отчетливо виднеется Арктур Мезартим, наполняющий серебряную чашку каким-то снадобьем.

Губы задрожали. Я до сих пор чувствовала, как стальные пальцы впиваются в плоть, удерживая меня, не позволяя добраться до умирающего Себа. Уверена, рефаиму плевать на бессмысленное убийство, плевать на невидцев в «Незрячем доме». Даже со своей избранницей он вел себя отстраненно, точно бездушный автомат.

Словно почуяв мой враждебный взгляд, Страж оторвался от своего занятия, его глаза снова приобрели ровный золотистый оттенок.

– Его фантом, – выдавила я. – Он покинул землю?

– Нет.

Себ умер в страхе и смятении. Если не прочесть заупокойную, мальчик останется здесь – по-прежнему напуганный, одинокий, по-прежнему пленник.

– Тебе поставили клеймо, – тихо сообщил рефаим.

Дыхание перехватило. Вытянув шею, я нащупала рукой источник боли, а второй вцепилась в простыню. Пальцы коснулись свежей отметины. XX-59-40. От негодования во мне забурлила кровь.

– Вы за это поплатитесь, – прошипела я. – Даю слово. Рефаимы не знают, с кем связались.

Страж скользнул по мне взглядом, словно не понимал, о чем речь. Его реакция только распалила мой гнев. А то он не догадывается, почему я готова убить всех и вся!

– Сухейль услышал твои угрозы и в отместку ввел тебе «флюид», но из-за скудных познаний в человеческой анатомии угодил в бедренную артерию.

Я сбросила с ноги простыню. Кожа на левом бедре покрыта багровыми, похожими на трупные пятнами. От прикосновения к ним с губ едва не сорвался крик.

– Сухейль поступил опрометчиво и получил выговор, – добавил Страж. – Мы вызвали своего доктора из Уинтербрука, ее стараниями твоя жизнь вне опасности. – Он протянул мне серебряную чашку. – Вот, прими.

Сквозь пелену боли я различила на столе бутылочки из темного стекла.

Допустим, Нашира действительно хотела меня убить руками Сухейля. Либо попытка провалилась, либо наследная правительница жаждет моей медленной и мучительной смерти, и сейчас ее консорт довершит начатое.

А вдруг в чашке яд? Даже если нет, вряд ли меня собрались лечить из милосердия. Я стиснула зубы.

– Твое состояние может ухудшиться, – предупредил Страж. – Ты этого добиваешься?

– Мы для вас грязь под ногтями, – прохрипела я. – Какая разница, умру я или нет?

– Тебе еще рано.

– Себу тоже было рано. – Горло саднило, каждое слово причиняло невыносимые страдания. – Не знаю, чего ты хочешь – убить меня или спасти, – но помогать тебе не стану. И твоей ненаглядной тоже.

Рефаим прищурился.

– Хорошо, не буду настаивать. – Он отнес чашку на стол, вне зоны моей досягаемости, а сам опустился в кресло. – Сообщи, если передумаешь умирать.

– Пошел в задницу!

Страж смерил меня взглядом. Я отвернулась, в глазах потемнело.

Не знаю, сколько я провалялась в лихорадке. Мерзавец наверняка ликует, упивается собственной властью, глядя на мои мучения.

На каминной полке тикали часы. Небо окрасилось первыми лучами рассвета, пробил колокол.

Страж