Жрец двух богинь - Василий Горъ

того, как кортеж продолжил движение. И как-то уж очень своеобразно: вернувшись из передней комнатки в одном полотенце, она прошла мимо меня, рухнула на кровать, оглядела топорщащиеся гобелены, постучала кулаком по выпирающему стыку двух щитов, невидящим взглядом уставилась в потолок и тихонько попросила:

— Ты там не задерживайся, ладно? А то я уже на грани…

Я попытался пошутить, сказав, что запросто обойдусь без горячего душа, но был отправлен ополаскиваться. А когда вернулся, то обнаружил, что она лежит на боку, свернувшись в клубок, и кусает губы.

— Опять живот и поясница? — шепотом спросил я и не угадал:

— Нет. Я просто позволила себе расслабиться, и теперь меня трясет и колотит.

Сочетание совершенно спокойного голоса и смысла этой фразы показалось мне настолько диким, что я на мгновение онемел. А принцесса посмотрела на меня через плечо, кивком головы предложила укладываться рядом и обреченно усмехнулась:

— А ведь у них почти получилось…

Я завалился на постель, заглянул в ее глаза и вздохнул:

— Может, позволишь себе расслабиться полностью?

Лауда закусила губу и на несколько мгновений ушла в себя. Потом вернулась в реальность и глухо призналась:

— Я разучилась. В ту весну, когда умерла мама. Но, пожалуй, готова попробовать вспомнить, как это делается. Можешь запустить пальцы в волосы на затылке?

— Конечно! — ответил я. А когда она перевернулась на другой бок, провел ладонью по мокрым прядям, призвал Искру и начал ласково разминать тонкую, но сильную шею.

Девушка затихла риски на полторы-две. Потом пододвинулась чуть ближе, так, чтобы чувствовать мою ногу бедром, и еле слышно заговорила:

— Когда я была маленькой, мама приходила ко мне каждый вечер, садилась на кровать и начинала перебирать волосы так же, как делаешь ты. Эти прикосновения были настолько добрыми и нежными, что я таяла, как снег под лучами Дайра, закрывала глаза и делилась всем, что было на душе. А после того, как выбалтывала все свои обиды, тайны и мечты, засыпала счастливой. Кстати, знаешь, твои прикосновения даже приятнее — в них, кроме добра и нежности, есть сочувствие и желание помочь. В детстве я бы этого не поняла и не оценила, а сейчас млею…

Я промолчал. Зато почувствовал, как расслабляются ее плечи, а из голоса пропадает надрыв:

— На моей памяти на отца покушались раз двенадцать. Он говорил, что покушения — это неотъемлемая часть жизни тех, кто достиг вершин власти, и никогда не показывал ни волнения, ни страха. До недавнего времени я была уверена, что перенесу любое покушение на мою жизнь так же легко, как он. И эта уверенность подтолкнула меня к той самой пропасти, в которую мы с тобой падаем: в день приезда гонца от Неукротимого, выслушав аргументы отца, я поняла, чем рискую, практически сразу. Но сочла, что долг перед ним, сестрой и королевством превыше «мелких неприятностей». Ночной визит тех трех убийц меня нисколько не испугал — пока ты деловито готовился к нападению, я чувствовала себя зрителем на представлении бродячих артистов. И когда ты убивал — тоже. А сегодня, увидев дырки от арбалетных болтов там, где должны были лежать или сидеть мы с тобой, вдруг поняла, что все это — по-настоящему…

— Мы выживем… — пообещал я.

— Я нисколько не боюсь умереть! — услышав в этих словах что-то свое, внезапно затараторила она. — И обузой не буду: просто порасслабляюсь рядом с тобой еще немного и снова стану бесконечно уверенной в себе Лаудой Хамзай, честно заслужившей прозвища Недотрога и Кривая Колючка.

— Бесконечно уверенной в себе Лаудой Хамзай ты должна быть для тех, кто там, снаружи! — ткнув пальцем в стену, шепнул я. — А со мной можешь расслабляться столько, сколько требует душа.

— И так, как она требует? — приободрившись, ехидно спросила принцесса.

— Ну да! — кивнул я. — Иначе что это за расслабление?

— Что ж, тогда… тогда… тогда я требую, чтобы ты помял меня так же, как тогда, когда я застудилась…

…Предплечье и большой мааль снова напомнили о себе за несколько рисок до заката, когда наш кортеж съехал с тракта и начал втягиваться в ворота постоялого двора «Хромой вепрь». Холодок был совсем слабеньким, но я все равно подобрался и приготовился к очередным неприятностям. А вот сообщать о «предчувствии» Лауде не стал — решил, что она прекрасно обойдется без лишней нервотрепки.

Пока выпрягали лошадей, я смотрел в правое оконце и запоминал, как располагаются дворовые постройки, прикидывал, где могут расположиться стрелки и так далее. Так, на всякий случай. Потом заметил Мегги, Далилу и Ниту, направляющихся к нашей карете, обернулся через плечо, чтобы предупредить свою подзащитную, и увидел мученическую улыбку на ее лице:

— Все, у меня началось…

— Там твои девочки!

— Есть не хочу. В купальню не пойду. Сейчас загляну в переднюю комнатку, попрошу тебя снять боль и попробую заснуть. В общем, пусть принесут тебе ужин и занимаются своими делами.

За ужином я отправил свою супругу, ибо соскучился по общению с ней ничуть не меньше, чем по остальному цветнику. Пока она отсутствовала, послал куда подальше первого советника. В смысле, сообщил ему, что ее высочество плохо себя чувствует и сегодня ужинать не в состоянии. А когда он пожелал ей побыстрее выздоравливать и ушел, опять уставился в оконце через тоненькую занавеску — смотрел, что изменилось в организации охраны кареты, и пытался представить, откуда к ней могут подобраться злоумышленники.

Мегги вышла из основного здания через боковую дверь и в сопровождении на редкость нескладного парня весен семнадцати-восемнадцати понесла к карете здоровенный деревянный поднос, заставленный всякой всячиной. Парень тоже не бездельничал — нес ведра с водой. Сообразив, что вода просто обязана быть холодной, я оттянул липнущий к телу нагрудник, мечтательно закатил глаза и тут же подобрался, заметив, что наперерез моему цветку рванула троица сально улыбающихся хамлатских дворян!

В первый момент я не поверил своим глазам, так как не мог представить, что кто-нибудь в здравом уме рискнет демонстрировать окружающим столь явное и недвусмысленное желание подмять жрицу Аматы Милосердной. Но потом наткнулся взглядом на длинные рукава платья моего цветка, сообразил, что она прячет знак благоволения даже от наперсницы и сестрицы Лауды, и прозрел: эти ублюдки видели в ней обычную женщину. Вернее, очень красивую, очень фигуристую, но чем-то расстроившую свою госпожу и поэтому практически беззащитную!

Пока я укладывал в голове новое знание, она заметила приближение