Таксист из Forbes 4 - Ник Тарасов

пил прямо так, без стакана, из ладони, что было бы абсолютной дикостью в той, прошлой жизни, а в настоящее время просто нормально, возможность прийти в себя. Постоял, тяжело держась за раковину.

Значит, таксовку не бросаем.

Значит, ищем деньги где-то ещё, парралельно — не вместо, а вместе с поездками.

У меня есть два месяца, и часть времени нужно провести в машине. Буквально — за рулём, с приложением, принимать заказы. И попутно через считывание эмоций помогать людям.

Я вернулся в комнату, лёг поверх одеяла не раздеваясь. Ноутбук тихо мигнул экранной заставкой и незаметно погас. Тег давно пропал, будто его совершенно не было. Осталась только эта слегка ватное ощущение в руках.

Ну и ладно, Викторов. Ты особенный человек. У тебя должностная инструкция от неизвестно кого, ты обязательно должен возить людей и в то же время разбираться со своими делами. Блестящий карьерный план. Время не стоит на месте, а ты лежишь поверх одеяла и думаешь о том, что в конечном итоге всё это, возможно, даже имеет какой-то смысл.

Глава 16

Десять рабочих дней оказывается могут длиться целую вечность, если каждое утро открываешь почту и очень долго ждёшь.

Нет. Стоп. Гена не ждёт. Гена работает. Гена чинит машины, ест гречку, гоняет с собакой по парку, спит, просыпается, едет в бокс. И между делом, так, практически ненавязчиво, раз тридцать за день открывает почту на ноуте и смартфоне. Ну не тридцать. Наверное, раз пятнадцать-двадцать. Примерно. Я не считал.

В подсобке как обычно сильно пахло маслом и немного чаем, который то ли Толян, то ли Серега заварил ещё с самого утра и так и не выпил. Я сидел за ноутом, ел прямо из контейнера принесённый кус-кус и медленно смотрел, как Толян в боксе что-то увлеченно прогоняет по сканеру. Чай стоял рядом, ещё горячий, парил.

Телефон тихо пикнул.

Я его даже сразу не взял. Дожевал очередную ложку кус-куса, откинулся на спинку стула и только потом всё же взял.

Уведомление: «Результаты анализов готовы. Ваш личный кабинет, Инвитро».

Сердце ударило один раз — очень сильно, прямо в рёбра, куда-то под левую лопатку. Второй — едва-едва, как будто само устыдилось первого. Третий — уже нормально, просто сердце, просто работает, как и положено.

Я отставил контейнер на самый край стола. Открыл ноутбук, потыкал пальцем по тачпаду — тыкнул мимо вкладки, тыкнул во второй раз, тоже мимо. Ну вот, блин. Весемьдесят лет суммарно на двух людей внутри одного черепа, а попасть по ссылке с первого раза — это для нас большая наука. Наконец попал. Открыл.

Стандратная шапка лаборатории. Логотип, штрих-код, ФИО двумя строчками, дата.

Внизу.

«Вероятность биологического отцовства: 99,97 %».

Я смотрел на эти цифры. Потом смотрел ещё. Потом зачем-то закрыл ноутбук — это уже какой-то безусловный идиотский рефлекс, закрывать, когда не знаешь, что делать, — и тут же открыл обратно. На месте. Никуда не делось.

Девяносто девять и девяносто семь сотых.

В прошлой жизни я видел самые разные цифры. Котировки, прогнозы, довольно сложные показатели доходности по портфелю, вероятности различных исходов. Все они что-то значили — в деньгах, в процентах, в долях. Это вот тоже доля. Биологическое отцовство. Дмитрий Андреевич Романов.

Я просто не знал, что именно я чувствую. Внутри было всего очень много и оно никак не складывалось в одно слово. Гена где-то там, в глубине, то ли хотел закурить — хотя мы не курим уже четыре месяца, — то ли просто очень тихо сидел. Макс молчал, что вообще нехарактерно. В конечном итоге аналитик нашёл в этот момент редкую возможность заткнуться и ею воспользовался.

— Ген, машина готова. Расчёт?

Голос Толяна из бокса. Я не сразу ответил.

— Подожди. Дай мне пять минут. Пожалуйста.

Небольшая пауза. Он сунул голову в дверной проём, посмотрел на меня — один взгляд, довольно коротко. Увидел, наверное, что-то по лицу, хотя я особо не показывал. Кивнул и медленно прикрыл дверь.

Я встал, накинул куртку и вышел на улицу.

Там был март, ещё по-настоящему холодный и колкий, с этим обманчивым режущим воздухом, который в нос попадает и пощипывает. Я сел на холодную бетонную ступеньку у входа в гараж. На дорожке между боксами лежал рыхлый мартовский снег, уже не белый, а тёмный, серый какой-то, с грязными разводами. Под ним постепенно проступала земля — кое-где уже виднелась прошлогодняя трава. Следы от сапог у порога с рифлёным рисунком подошвы.

Я дышал. Просто дышал, и холодный воздух слегка пощипывал горло, и от этого голова думала чище, что ли. Не знаю, может, это просто самовнушение. Ладно.

Достал телефон. Открыл контакты, прокрутил до «Дмитрий Романов». Палец завис над экраном.

Ну и чего ты ждёшь, Гена?

Нажал.

Первый гудок. Только первый — Романов взял трубку так быстро, что я не успел даже толком выдохнуть. Как и в прошлый раз.

— Добрый день, Геннадий.

Голос ровный, без ничего. Ждал. Просто знал, что я позвоню.

— Добрый день, Дмитрий Андреевич. Подтвердилось.

На той стороне стало тихо. Довольно долгая тишина — не неловкая, а какая-то совсем другая, очень плотная. Я слышал небольшой фоновый шум: чуть гудит что-то, потом щёлкнуло — зажигалка, я это узнал сразу — и тихо. Закурил.

— Я… рад. — Пауза. — Нет. Это даже не то слово. Не «рад». Это точно не слово «рад»…

Голос у него надломился где-то посередине. Не сорвался, не перехватил дыхание. Просто запнулся, как будто что-то там внутри нашло на что-то и заклинило. Он помолчал секунду, ещё одну.

— Это счастье. — Тихо, почти без интонации. — И мне стыдно, что я счастлив. Потому что тридцать семь лет ты был один.

Я почти сказал «не один, у меня мать была». Слова уже сложились, стояли на выходе. Но я не сказал. В настоящее время это был не тот разговор, это — когда-нибудь потом, когда мы снова окажемся за столом с остывшим кофе.

— Геннадий, а где вам было бы удобно встретиться? — очень тихо уточнил он.

— В том же месте. — Голос у меня вышел немного сипловатый, я кашлянул в кулак. — Предлагаю там же.

Он выдохнул. Длинно, очень медленно, сквозь нос.

— Да, Гена. Конечно. Когда удобно?

— На выходных. Давайте в субботу. В три?

— Буду.

Мы положили трубки почти одновременно — ни «до свидания», ни «ну, пока», ничего. Просто закончили разговор, и в этом было что-то по настоящему правильное, как мне кажется. Ритуальное прощание — это для чужих людей. А вот так, без