Наладчик 3 - Василий Высоцкий

Дверь в комнату с треском распахнулась, прервав мои философские размышления. На пороге стоял запыхавшийся Витька Шуруп. Его очки съехали набекрень, а на лбу блестели капли пота.

— Генка! Живые! Ты слышал⁈ Сели! — Витька радостно замахал руками. — Весь этаж гудит! Тетя Клава на вахте аж расплакалась!

— Слышал, Витя. Герои, что тут скажешь, — я улыбнулся, поднимаясь со стула. — Ладно, космос космосом, а у нас на земле свои метеориты падают. Что там в Центре?

— В Центре всё гудит, как в трансформаторной будке, командир! — Шуруп поправил сползающие на потный нос очки. — Михан с Кабаном младшую группу на матах гоняют, аж пыль столбом. Слава Джими усилок новый паяет, матерится на чем свет стоит, говорит, транзисторы бракованные подсунули. А так… тихо. Ни Морозовских, ни ментов. Жара всех придавила.

— Жара — это временно. А вот расслабляться нам нельзя, — я подошел к умывальнику, открыл кран. Теплая, чуть ржавая вода ударила в умывальник. Сполоснул лицо, смывая липкий пот. — Космос мы, считай, покорили. Пора наводить порядок в нашей земной гравитации. Собирай гвардию, Витя. Пусть Кабан заведет мотоцикл. Мне нужно в одно интересное место.

Через час наш старенький, но отполированный до зеркального блеска «Урал» с коляской остановился у массивного здания районного совета профессиональных союзов.

Александр Николаевич Шелепин, получив в свои руки «алмазную папку» и переломив ход съезда, не забыл о нашем уговоре. Мой мандат «Особого инструктора» работал безотказно. Но мне было мало просто гонять шпану и писать отчеты. Я, как человек, видевший крушение этой великой империи в 1991 году, знал ее главную, смертельную болезнь. Болезнь эта называлась не диссидентство и не западное влияние. Она называлась — бюрократический тромбоз.

Система была выстроена так, что голос простого работяги, слесаря или токаря, доходил до директора завода в виде искаженного, кастрированного отчета, пройдя через десяток потных ручонок мастеров, начальников цехов и парторгов. Если работяга придумывал, как сэкономить тонну металла или ускорить работу станка, мастер эту идею зачастую либо хоронил (чтобы не повысили план), либо присваивал себе. Люди это видели, переставали гореть — ведь всё равно ни хрена не исправишь, плевали на всё, начинали пить портвейн в подсобках или тащить с завода детали. Государство понемногу сгнивало.

Именно этот тромб я и собирался пробить. Своими методами.

Кабинет первого секретаря райсовпрофа товарища Бориса Игнатьевича Селезнева встретил меня густым запахом мастики, застоявшегося сигаретного дыма и тоской казенной скуки. Сам Селезнев — грузный, лысеющий мужчина с одышкой — сидел под портретом Ильича и обмахивался свежим номером «Труда».

Я вошел без стука. По-хозяйски. Как человек, за спиной которого маячит тень самого грозного человека во ВЦСПС.

— Геннадий Семенович! — Селезнев вздрогнул, роняя газету. Он попытался изобразить на лице радушие, но вышло кисло. Аппаратчики чуяли мою «крышу» и боялись меня до икоты. — Проходите, присаживайтесь! Чаю? Водички газированной? Жара-то какая, спасу нет…

— Благодарю, Борис Игнатьевич. Обойдемся без чаепитий, — я сел напротив него, положив на зеленое сукно стола свой красный мандат. — Я к вам с конкретной рабочей инициативой. С самого верха. Александр Николаевич Шелепин требует радикально усилить смычку между руководством предприятий и рабочим классом.

Селезнев мгновенно подобрался. Имя Шелепина действовало на номенклатуру как удар тока по оголенным нервам.

— Так мы же… мы же усиливаем! — забормотал он, нервно перекладывая карандаши. — У нас показатели растут, соцсоревнование идет полным ходом, вымпелы вручаем… Стенгазеты выпускаем регулярно!

— Стенгазетами, Борис Игнатьевич, в цехах только станки протирают, да рыбу на них режут, — я усмехнулся, глядя в его бегающие, испуганные глазки. — Вы мне зубы не заговаривайте. Я знаю, как это работает. Работяга пишет рацпредложение. Отдает мастеру. Мастер кладет его под сукно, потому что ему лень перенастраивать линию. А рабочий видит это, плюет на всё, машет рукой и идет в пивную. Мы теряем инициативу масс. Мы теряем людей, а они у нас ох какие сообразительные и творческие. Только если не получается протолкнуть своё творчество, то начинают соображать на троих. А это не дело. И никакими пропесочиваниями и агитплакатами это не исправить.

Я подался вперед, уперев тяжелый, свинцовый взгляд в чиновника.

— Мы вводим на всех крупных предприятиях района новую систему. «Прямой канал». Мои ребята из Экспериментального Центра уже начали варить специальные металлические ящики. Красные. Из миллиметровой стали.

— Ящики? Для писем? — непонимающе заморгал Селезнев. — Так у нас же есть почтовые ящики для жалоб…

— Туда жалуются только сумасшедшие бабки на шумных соседей, — жестко перебил я. — Наши ящики будут висеть прямо в цехах. Рядом с курилками. Называться будут «Ящик рационализаторских предложений». И фокус в том, Борис Игнатьевич, что ключ от этого ящика будет только в двух экземплярах. Один — лично у директора завода. Второй — у моего Экспериментального Центра. Никаких мастеров. Никаких начальников цехов. Никаких профкомовских прокладок.

Селезнев побледнел. Пот покатился по его лысине крупными градинами.

— Но… Геннадий Семенович! Это же нарушение субординации! Как так можно — через голову непосредственного руководства⁈ Профком должен рассматривать, утверждать…

— Профком должен защищать права рабочих, а не плодить бюрократию! — мой голос лязгнул металлом. — Я вам больше скажу. Мы вводим жесткий тариф. Если идея работяги экономит заводу тысячу рублей, он получает сто рублей премии наличными! Без проволочек и комиссий. И если я узнаю, что директор завода проигнорировал дельное предложение, найденное в этом ящике… Я лично положу копию этого предложения на стол высшему руководству. Вместе с заявлением о служебном несоответствии этого директора. Ведь у нас как нынче? Снимут одного директора с поста, а потом его на другое директорское кресло пересадят. И что в итоге? Некомпетентность, кумовщина и полная деградация среди руководящего состава?

В кабинете повисла звенящая, тяжелая тишина. Было слышно, как за окном гудит проехавший троллейбус.

В моей прошлой жизни, в далеком двадцать первом веке, японские корпорации называли это системой «Кайдзен» — непрерывное улучшение за счет идей самих сотрудников. Вместо радикальных инноваций, требующих огромных инвестиций, кайдзен делает ставку на ежедневные крошечные улучшения, которые со временем дают колоссальный результат.

Я же собирался внедрить этот капиталистический здравый смысл в неповоротливую советскую махину, назвав это «Пролетарской инициативой снизу». И мне было плевать, сколько чиновничьих кресел при этом зашатается.

— Вы… вы берете на себя слишком много, Мордов, — просипел