Наладчик 3 - Василий Высоцкий

— Это только косметика, Александр Николаевич, — я засунул руки в карманы, вдыхая запах сырой речной воды. — Мы просто заклеили пластырем пробитую артерию. Ящики работают, потому что люди поверили, что их идеи кому-то нужны и за них платят наличными. Но на макроуровне это не спасет.

Шелепин резко остановился. Повернулся ко мне.

— Опять ты за свои пророчества, Мордов. Я вычистил МВД. Щёлоков сидит тише воды. Коррупционные потоки с юга перекрыты. Мы вливаем деньги в оборонку и тяжелую промышленность. Что тебе опять не так?

Я выдержал его тяжелый, давящий взгляд. Внутри меня закипала злость человека, который видит, как корабль идет на айсберг, а капитан радуется, что палуба чисто вымыта.

— Вы слышали про визит Киссинджера в Китай? — спросил я тихо.

— Разумеется. Политбюро анализирует ситуацию. Это неприятный демарш Никсона.

— Это не демарш. Это удавка на нашей шее, — я шагнул ближе. — Они создают экономический альянс, который оставит нас на обочине. Америка даст Китаю технологии. Они зальют мир дешевыми товарами. А мы будем гордиться ракетами, пока наши граждане стоят в очередях за чешской обувью и югославскими гарнитурами. Вычистить коррупцию мало! Нужно заставить экономику крутиться!

Я сделал глубокий вдох. Я собирался произнести слово, которое в СССР образца 1971 года звучало как ересь. Как измена Родине.

— Нам нужна конкуренция.

Слово повисло в влажном ночном воздухе. Баринов за спиной Шелепина чуть слышно хмыкнул, словно я только что при нем выругался матом в церкви.

Шелепин сузил глаза. Его лицо превратилось в каменную маску.

— Ты ходишь по очень тонкому льду, студент. Конкуренция — это волчий закон капитализма. У нас есть социалистическое соревнование. У нас есть план. Мы не будем стравливать советских рабочих друг с другом ради наживы. Это ревизионизм. За такие разговоры при Иосифе Виссарионовиче ты бы уже ехал в теплушке на Колыму.

— А при Леониде Ильиче мы приехали бы к тому, что через пятнадцать лет эта страна развалится! — я не сдержался. Мой голос сорвался на рык.

Я забыл о субординации. Я был полковником, кричащим на генерала.

— Ваше соцсоревнование — это фикция! Вымпелы и грамоты! Кому нужен ваш вымпел, если за него нельзя купить жене нормальные сапоги⁈ Вы посмотрите на наш автопром! Почему завод выпускает «Москвич», у которого через пару лет начнёт всё сыпаться? Да потому что за ним очередь на пять лет вперед! Директору плевать на качество! Ему не нужно бороться за покупателя. У него купят любое говно, потому что альтернативы нет!

Шелепин молчал, сжав челюсти. Он слушал.

— Вы думаете, я предлагаю вам капитализм? Нет! Я предлагаю вам здравый смысл, — я начал рубить воздух ладонью, вколачивая аргументы. — Оставьте тяжелую промышленность, оборонку, космос под жестким планом. Там конкуренция не нужна, там нужен приказ. Но всё, что касается товаров народного потребления — одежда, электроника, автомобили, еда — отпустите вожжи!

Я подошел к парапету, облокотился на гранит.

— Разделите монополии. Создайте два, три параллельных государственных треста, выпускающих, скажем, телевизоры. Дайте им госзаказ на базовый объем, а всё, что сверх того — пусть реализуют через хозрасчет. Пусть директор сам решает, какую премию платить инженеру за новую схему кинескопа. Пусть они дерутся за покупателя! Пусть тот трест, чьи телевизоры не ломаются через месяц, получает сверхприбыль, а тот, кто гонит брак — банкротится. Государственное, партийное банкротство! Со снятием директора и переводом его в грузчики!

Шелепин медленно достал из кармана портсигар. Долго вертел в пальцах папиросу, не прикуривая.

— Ты предлагаешь косыгинские реформы, доведенные до абсолютного, капиталистического цинизма, — наконец произнес он. Голос его был тихим, задумчивым. — Ты понимаешь, что если мы введем рыночные механизмы, мы породим безработицу? Неэффективные заводы закроются. Куда девать людей?

— Переучивать. Строить новые, высокотехнологичные производства. Это лучше, чем держать миллионы людей на дотациях, заставляя их имитировать работу и спиваться от бессмысленности своего труда! — я повернулся к нему. — Александр Николаевич. Америка и Китай скоро объединят усилия. Если мы не создадим гибкую, агрессивную экономику, мы проиграем Холодную войну. Мы проиграем ее не в космосе и не в ракетах. Мы проиграем ее на полках универсамов. Потому что когда человек видит, что его страна делает лучшие танки, но не может сшить нормальные джинсы — он перестает верить в систему.

В Нескучном саду крикнула какая-то ночная птица. Ветер с реки донес запах тины.

Железный Шурик, человек, которого боялась половина мира, долго смотрел на темную воду. В его мозгу сейчас сталкивались десятилетия марксистско-ленинской догматики и холодная, пугающая логика человека, пришедшего из руин этой самой системы.

Он был государственником. И он понимал, что старые методы буксуют.

— Государственно-монополистическая конкуренция под жестким партийным контролем… — пробормотал Шелепин, словно пробуя эту фразу на вкус. — Без частной собственности на средства производства, но с хозрасчетной свободой на реализацию сверхплана.

Он обернулся ко мне. В его глазах загорелся тот самый оперативный азарт, который делал его великим политиком.

— Это ересь, Мордов. Меня сожрут живьем идеологи из отдела Суслова, если я вынесу это на Политбюро в открытую.

— Значит, не выносите в открытую, — я пожал плечами. — Сделайте закрытый эксперимент. На уровне одного министерства. Или одной отрасли. Вы же председатель ВЦСПС. Вы можете инициировать «Новую форму социалистического стимулирования». Возьмите два завода одного профиля. Дайте им одинаковые стартовые условия и скажите: тот, чью продукцию раскупят быстрее и с меньшим процентом брака, получит право самостоятельно распределять пятьдесят процентов прибыли. Вы увидите, как они загрызут друг друга за качество.

Шелепин сломал папиросу в пальцах. Бросил крошево табака в урну.

— Напиши мне аналитическую записку. Подробную. С цифрами, с примерами. Без твоих дерзких словечек. Напиши сухим бюрократическим языком. Назови это… «Внедрение элементов соревновательного хозрасчета в условиях развитого социализма».

Он подошел ко мне вплотную.

— Я дам этому ход. Начну с радиоэлектронной промышленности. Если это сработает, Гена… Если мы сможем запустить этот механизм… Ты даже не представляешь, какую махину мы сдвинем с мертвой точки.

— Представляю, Александр Николаевич. Именно поэтому я здесь.

— Иди, — Шелепин кивнул. — Записка должна быть у меня через неделю. Передашь через Баринова.

Я развернулся и пошел по темной аллее. Спина была мокрой от пота. Я только что бросил в болото