Наладчик 3 - Василий Высоцкий

Зильбер захлебнулся, дико всхрапнул и подскочил на кровати, протирая залитые алкоголем глаза.

— Что за… Кто здесь⁈ — завизжал он спросонья, пытаясь нащупать очки.

Я наклонился к нему, и холодный металл пистолетного ствола жестко уперся ему точно между глаз.

Зильбер замер. Его зрачки сузились до размера булавочных головок, сфокусировавшись на черном зрачке дула. Воздух с шипением вырвался из его легких. В нос ударил резкий запах страха — мочевого пузыря, не выдержавшего ужаса. Композитор обмочился прямо в шелковую пижаму.

— Доброе утро, маэстро, — мой голос был тихим, ласковым и от этого еще более жутким. — Пришел за гонораром. Концерт на бис прошел успешно.

— М-Мордов… — просипел он, трясясь так, что задрожала массивная кровать. — Т-ты… Как ты сюда попал? Охрана… Милиция…

— Твои наемные гопники сейчас лежат в лужах собственной крови и дают показания людям из КГБ, Аркадий Борисович, — я чуть сильнее надавил стволом на его переносицу, заставляя его вжаться затылком в спинку кровати. — Они сдали тебя и Морозова со всеми потрохами. Вы наняли вооруженных бандитов для нападения на комсомольский Центр. Вы знаете, что это такое в Советском Союзе? Это терроризм. Статья пятьдесят восьмая. Расстрел.

Зильбер зарыдал. Настоящими, жалкими слезами стареющего труса, который вдруг осознал, что его связи в Минкульте не спасут его от пули в затылок.

— Геночка… Гена, мальчик мой! — заскулил он, пытаясь сложить руки в умоляющем жесте. — Это всё Морозов! Это он меня подбил! Он сказал, что у него всё схвачено в горкоме, что мы просто вас припугнем… Я не хотел крови! Я же человек искусства!

— Человек искусства не нанимает ублюдков с обрезами убивать детей, — процедил я сквозь зубы. Я взвел курок. Сухой, металлический щелчок прозвучал в тишине спальни как раскат грома.

Зильбер зажмурился и тонко, по-бабьи заверещал.

— Я всё отдам! Забирай деньги! Забирай аппаратуру! Я напишу отказную от ваших песен! Я уеду из Москвы! Только не убивай, прошу тебя! У меня сердце слабое!

Я смотрел на эту жалкую, дрожащую биомассу, и мне было противно марать о него руки. Убивать эту гниду было слишком большой честью для него. И слишком грязным пятном для меня. Смерть избавила бы его от позора. А он должен был жить с этим позором каждый день.

Я плавно спустил курок, удерживая боек пальцем. Опустил пистолет.

— Ты будешь жить, Зильбер. Но твоя жизнь изменится.

Я отошел на шаг, оглядывая его роскошную спальню.

— К утру ты напишешь чистосердечное признание. Подробное. Как ты воровал чужие песни. Кому и сколько заносил взяток на радио. И главное — как Стас Морозов заставил тебя участвовать в организации вооруженного налета на Молодежный Центр. Ты опишешь каждый шаг, каждую переданную копейку.

Я подошел к столу, взял ручку и стопку нотной бумаги, бросил ему на одеяло.

— Пиши. У тебя десять минут. Если в тексте не будет хоть одной запятой, доказывающей вину Морозова, — я вернусь. И в следующий раз я не буду разговаривать.

Зильбер схватил ручку. Он писал, рыдая, размазывая слезы и сопли по бумаге, исписывая лист за листом. Он сдавал всех: своих подельников в министерстве, Морозова, директоров концертных залов. Он выворачивал свою грязную душу наизнанку, лишь бы спасти свою жалкую шкуру.

Я забрал исписанные листы. Спрятал во внутренний карман.

— Завтра ты идешь в поликлинику. Оформляешь себе инвалидность по состоянию здоровья. Уходишь на пенсию. И чтобы я больше никогда, ни в одном эфире, ни на одной пластинке не видел твоей фамилии. Ты исчезаешь из культурной жизни страны. Ты понял меня, маэстро?

— Понял… Я всё понял, Гена… Я больной человек… Я исчезну…

Я развернулся и вышел из квартиры, даже не оглянувшись на скулящего на мокрых простынях композитора. Половина дела была сделана.

Теперь оставалась вторая половина. Станислав Морозов. Человек из ЦК ВЛКСМ.

Мажора из ЦК я нашел под утро. Он жил в элитном ведомственном доме на Кутузовском проспекте. Пробраться к нему было сложнее, консьержи там не спали.

Но я не собирался вламываться к нему в квартиру. Это был не его стиль. С Морозовым нужно было говорить на его языке — языке аппаратного ужаса.

Я дождался его на подземной парковке, куда он спустился в восемь утра, чтобы сесть в свои служебные «Жигули». Одетый с иголочки, свежий, благоухающий лосьоном после бритья. Он был уверен, что ночью его проблема была решена, и сейчас он поедет на работу праздновать победу.

Я вышел из-за бетонной колонны и преградил ему путь к машине.

Морозов замер. Ключи выпали из его холеных пальцев и со звоном ударились о бетонный пол. Его лицо перекосило от смеси удивления и первобытного ужаса.

— Ты… Мордов? — он попятился, его спина вжалась в холодную стену. — Почему ты здесь?

Я неторопливо подошел к нему. Достал из кармана пачку исписанных листов — признание Зильбера. Развернул их и сунул ему прямо под нос.

— Читай, Стасик. Читай внимательно. Твой подельник оказался очень плодовитым писателем. Тут статья на двадцать лет с конфискацией имущества. Организация вооруженного нападения, финансирование криминалитета, коррупция в рядах ЦК ВЛКСМ.

Морозов пробежал глазами по строчкам. Его колени подогнулись, он медленно сполз по стене, оседая на корточки прямо в своем дорогом костюме.

— Это ложь… Он всё врет! Я ничего не организовывал! Я только просил их припугнуть вас! Я не знал про обрезы!

— Это ты будешь рассказывать следователю КГБ на Лубянке, Стасик. Мои ребята сейчас как раз передают майору Смирнову тех упырей, которых ты нанял. Они уже поют хором, называя твою фамилию.

Я присел перед ним на корточки. Взял его за аккуратный, шелковый галстук и слегка потянул на себя.

— Ты думал, что можно играть в гангстеров, прикрываясь корочкой ЦК? Ты думал, что жизнь — это шахматы, где пешки можно просто смахнуть с доски? Ты ошибся, мальчик. Пешки иногда оказываются с зубами.

— Что… что ты хочешь? — прошептал он, глотая слезы. Весь его лоск испарился. — Денег? Забирай всё… Мою машину, квартиру… Гена, не губи! У меня отец в министерстве, он меня убьет, если узнает!

— Мне не нужны твои грязные деньги, Морозов, — я брезгливо отпустил его галстук. — Мне нужно, чтобы ты исчез.

Я встал, глядя на него сверху вниз.

— Сегодня ты приходишь на Старую