Пустой II. Книга 2 - Артемий Скабер

Я не спорил. Он переждал колею и добавил, глядя мимо меня в кусты у дороги:

— Они жгут не потому, что злятся. Они жгут, чтобы остальные их боялись.

Я молчал. Перед глазами встали ворота с двойной поперечиной, от которых, по его словам, осталось одно бревно. Колодец, от которого осталась яма.

— Не показывал бы ты такие вещи, — кивнул он на мешок.

— Поздно.

— Да.

Чтобы как-то отвлечься, я мысленно перебрал то, что у меня прибавилось. Две оставшиеся тёмные пилюли на самом дне. Тонкая тёмная пластина, на которой выбита дуга и три коротких зарубки рядом. Железное кольцо с трещиной по ободу, завёрнутое отдельно. Тряпка со знаком Тихой Жатвы, серп и короткая черта под ним. Горсть серых ядер сверху моих собственных, два чужих зелёных рядом с моим, нурровым.

Всё это было опасным. Если кто-то найдёт… Школа решит, что я связан с сектой. Караванщики отберут. Сектанты опознают по жетону и тряпке. Скалец захочет. Любой сильный просто заберёт, и я даже не успею вытащить копьё.

Выбросить? Нет.

В деревне у меня не было лишних вещей. В руинах лишнего вообще не существовало. Если кусок верёвки мог однажды спасти жизнь, его не выбрасывали. Ядро это сила. Пилюля это сила. Артефакт это сила. Даже знак врага однажды может обернуться ключом, как жетон Вирга в руках Лаэрса.

Значит, нужен тайник, не сейчас, конечно, но потом обязательно. Где, я ещё не знал. Город большой, школа полна чужих глаз, своего угла у меня нет, и земли, в которую можно зарыть, тоже. А носить это на себе всё равно что держать открытый огонь за пазухой. Рано или поздно прожжёт. Не в комнате Листьев, где любой развяжет мой узел. Не в мешке, который снова кто-то однажды вскроет. Безопасное место только для меня. Я не торопил эту мысль. Просто оставил её прорастать.

* * *

Время текло. Боль на боку прошла и все эмоции схлынули. Пора разобраться с тем как у меня всё внутри. Зерно пусть и вернулось, но я хочу убедиться, что всё остальное то же в порядке и как раньше.

Делал осторожно. Снаружи привалился к борту, прикрыл глаза, как прикрывают от усталости и тряски. Остальные решат, что белого укачало или устал, но внутри меня шла работа. Кожа. Мышцы. Кости. Органы. Зерно.

Знакомая дорога, по которой я за последний месяц прошёл столько раз, что она сделалась привычнее тропы в родных руинах. Сначала отпустило. Энергия неба шла, пусть рвано, пусть тоньше обычного, толчками, но шла. Источник её принимал. Значит, я не сломан, что бы там ночью со мной ни творили.

Потом стянуло.

Энергия уходила не только в Зерно. Тонкая её часть отделялась где-то на полпути и проваливалась глубже. Мимо источника, мимо дуги, мимо двух звериных глифов, мимо самой вмятины. И уходило за Зерно. Туда, куда раньше у меня ничего не вело и где ночью под кольцом сектанта раскрылась дыра.

Я не дёрнулся. Испугался холодно, ровно, изнутри, как пугаешься, нащупав под кожей то, чего там быть не должно. Попробовал придержать поток, увести его весь в источник, перекрыть тот тонкий ход вниз. Удержать вышло наполовину. Большая доля шла в Зерно, как положено, но тончайшая струйка всё равно сочилась под дно, и остановить её до конца я не мог. Ещё и дуга забирала часть энергии.

Значит пустота осталась…

Это теперь часть меня. Или всегда была частью, а я не знал, куда смотреть, и оттого не видел. Вот только от этого знания спокойнее не делалось.

Считал пульсации.

Первая. Есть.

Вторая. Есть.

Третья сорвалась.

Замер. Открыл глаза, тут же опустил веки обратно, чтобы со стороны не было видно, как внутри у меня что-то ухнуло вниз.

Раньше провал сидел на четвёртой. Я месяцами его ненавидел, потом притерпелся. Знал его наизусть. Ждал. На нём строил рваный шаг, под него подгонял дыхание, а теперь трещина сдвинулась ближе, на одну пульсацию, и весь мой счёт сполз вместе с ней.

Попробовал ещё раз, медленно, отсчитывая про себя. Первая. Вторая. Третья сорвалась снова. Испугало это сильнее боли. У боли есть причина и край. У сдвига ритма причины не было. Ночью меня почти выпили досуха, потом я проглотил грязную пилюлю Жатвы, и кто знает, что она во мне передвинула, пока возвращала чёрному Зерну тепло. И спросить, что со мной произошло и происходит не у кого. Может, это ухудшение или новый порядок… В чём я точно уверен: старого счёта больше нет.

И ещё кое-что. Та грязная пилюля оставила во мне не только тепло. Где-то под привычным сбоем лежала тонкая чужая нитка. Я тронул её вниманием раз, она дрогнула, и я тут же отвёл взгляд.

Слишком много всего и сразу. Даже не знаю о чём сейчас думать и переживать. «Хватит!» — оборвал себя. Я ещё не закончил. Если ритм поплыл, надо было проверить ещё кое-что. Глифы. Не на виду, конечно. Я не дурак.

Караван придержал ход у каменной гряды. Стоянку Эрхард дал короткую, без костра, только напоить гаров из бочек, проверить ось, что застучала, и подтянуть сползший тент на задней повозке. Людям позволили размять спины. Двое остались у груза. Я отошёл к камням, будто проверить бок и дать отдых ноге, ну и сходить по нужде. Гарек проводил меня взглядом, но не запретил.

— Далеко не уходи.

— Понял, — ответил я.

Отошёл так, чтобы меня закрывал борт повозки и край гряды, но не настолько, чтобы это выглядело как новый побег. Присел на корточки у камня, оттянул рубаху на боку, поглядел на шов, который ночью разошёлся и снова подсох коркой. Делал вид, что занят раной, но на деле слушал себя.

Сначала непробиваемость. Активировал глиф. Толкнул энергию к правой руке. Осторожно, по чуть-чуть, как трогаешь языком зуб, который вчера болел. Шла она туго, источник после ночи отдавал её скупо, но шла. Кожа на предплечье уплотнилась первой. За ней налились знакомой тяжестью мышцы, под мышцами поднялось привычное распирание, и рука на пару пульсаций сделалась чужой, плотной, не моей, будто под кожу залили холодный камень. Чёрной пустоты, той, что ночью жрала меня изнутри, не было и в помине. Глиф отвечал ровно, как отвечал всё это время.

Я выдохнул. Это моё. Осталось.

Опустил руку, переждал, пока распирание сойдёт. Потом был режущий удар. Тонкое злое ощущение собралось в кисти, у основания пальцев, и пальцы будто сами вспомнили линию