Пустой II. Книга 2 - Артемий Скабер

— Уважаю! — ещё раз хлопнули меня по плечу. — Пусть и сопляк, а характер есть. Первое ты уже получаешь, — продолжил Эрхард. — Жизнь.

Я свёл брови прежде, чем успел сдержаться.

— Не криви рожу, — без злобы сказал он. — Пока пилюля у тебя, ты добыча. Как только она у меня — снова белый Лист. Не ценный. Не интересный. Не тот, ради кого кто-то на этой дороге рискнёт головой.

Очень не хотелось признавать ход его мыслей, но всё же признавал, что он прав. Вот только этого очень мало. Слишком мало!

— Ещё, — кивнул я в ответ.

Он глянул внимательнее.

— Нахальный.

— Добыча моя.

— Была.

Под рёбрами вспыхнула злость, горячая и короткая, и я вдавил её обратно, под расчёт. Спор мне был не нужен. Нужна выгода, а каждое лишнее слово отодвигало меня от неё.

Эрхард ещё пульсацию мерил меня взглядом, потом качнул головой, как человек, решивший потратить мелочь на занятную безделицу, которая ему всё равно ничего не стоит.

— Хорошо, белый. Слушай и запоминай, повторять не стану. Сандзо. Антикварная лавка у старого канала.

— Кто это?

— Тот, кто покупает редкое. Старые знаки, жетоны, странные ядра, всякие вещи из руин. Цену даст не лучшую. Зато честную.

— Почему не лучшую?

— Потому что лучшую тебе предложит тот, кто потом пришлёт двоих за угол и заберёт всё обратно вместе с твоими зубами.

Запомнил. В голове само собой легло рядом то, что лежало у меня на дне мешка и о чём этим людям знать не полагалось. Тонкая тёмная пластина с дугой и тремя зарубками. Кольцо с трещиной по ободу. Тряпка с серпом. Чужие пузырьки с тягучей дрянью. Рано или поздно с этим придется разбираться. Или сбывать. И явно не первому встречному торговцу.

— Скажешь ему: «Эрхард передал, ты не любишь шум», — бросил караванщик. — Захочет — послушает. Нет — уйдешь как пришел. Зато целым.

Имя. Место. Слово, благодаря которому не вскроют горло прямо на входе. Для города, где подручные Скальца уже однажды зажимали меня в проулке, такие знания стоят ядра. Может, и подороже.

Эрхард стянул с запястья шнурок. Тонкий, красно-бурый. Затертый донельзя, по центру тугой узелок. На игрушку богатенького выскочки не тянет совершенно. Короткий бросок мне. Поймал на лету.

— Это зачем? — поднял я бровь

— Кое-что полезное для тебя. Не настоящий артефакт, конечно, особенно для тех, у кого деньги. Считай, что это штука поможет пережить плохой день.

Поднёс верёвку ближе к углям, повернул в пальцах. По ней у самого узла шли еле заметные линии. Что-то простое, грубое, рабочее, нарисованное так, будто делали не для красоты, а чтобы держало хоть раз.

— Прижмешь двумя пальцами, вольешь энергию, — пояснил он. — Сдержит один удар. Или давление того, кто на ступень выше. Если сильно повезет — вытянет два. Против Узла даже не пробуй, не спасёт и только зря потратишь.

— Почему отдаёшь? — я смотрел на него.

— Мне почти бесполезна, таскал, потому что подарок. На моей ступени такая защита что есть, что нет. Тебе — другое дело.

Надел верёвку на запястье, под рукав, рядом с тем местом, где кожа закрыта. Узел смотрелся смешно поверх грязной белой накидки. Но после удара того Узла по голове и ножа под рёбрами я уже знал цену одной-единственной пульсации защиты.

Караванщик пошарил за поясом, достал небольшой кругляшок с дыркой. Тёмная медь или кость, потёртая по краю до блеска. На нём — круг, а в круге крестик. Тот самый знак, что висел у каждого охранника на правой груди и попадался мне на плече у встречных возчиков всю дорогу.

— Когда вырастешь и если не сдохнешь… Покажешь это тем, кто носит круг с крестом, — сказал он.

— И что?

— С тобой поговорят не как с пустым местом. Это знак торговцев и караванщиков города, с таким к тебе больше доверия будет. Вдруг захочешь найти работу, если со школой не сложится.

— Это всё?

— Не наглей! Для тебя — много.

И он был прав. Работу жетон не обещал. Защиту тоже. Но если однажды захочу идти с караваном, продать своё копьё под охрану, наняться к торговцам или найти дорогу туда, куда белого Листа Равновесия не пускают, этот кругляшок откроет хотя бы первый разговор. А разговор в городе порой стоил жизни. Я это уже усвоил у канцелярии и у ворот.

Убрал жетон отдельно, не туда, где лежали тряпка с серпом и крыло Вирга. Ловил себя на том, что уже делю вещи по тому, насколько от каждой можно сдохнуть, и круг с крестиком ложился в безопасный край мешка.

Эрхард поднялся. Теперь заговорил громче, чтобы слышали все, кто притворялся спящим.

— Пилюлю!

Полез в мешок. Очень осторожно, пальцами по верхнему слою, не уходя ко дну, где лежало остальное. Нащупал и вытащил одну.

Я держал её в кулаке и никак не мог заставить себя разжать пальцы. Это было глупо, потому что сделка уже состоялась, и я выжал из нее максимум возможного. Но тело слишком хорошо помнило, как мне досталась эта темно-янтарная вещь. Перед глазами стояла каменная ниша, черная кровь на камне, спокойный голос Лаэрса и нож, который я нащупал, когда к рукам только вернулась чувствительность.

Я все-таки разжал ладонь. Пилюля с темными прожилками легла в руку Эрхарда.

Кто-то у костра громко и с облегчением выдохнул. Один охранник опустил взгляд, второй отвернулся, делая вид, что вообще за нами не следил. Напряжение в лагере сразу спало, всем стало заметно спокойнее. Гарек мельком посмотрел на меня и кивнул.

— Правильное решение, — произнёс Эрхард и спрятал пилюлю куда-то под куртку.

Я ничего не ответил, потому что злился, но при этом старался мыслить трезво. Главное, что я выжил и смог хоть что-то получить взамен. К тому же на самом дне мешка оставалась еще одна пилюля, и про нее никто не знает.

Эрхард уже собирался уходить.

— Можно вопрос? — бросил я ему в спину.

Он остановился.

— Только один.

Я не сразу подобрал слова. Этот вопрос мучил меня очень давно, еще с тех пор, как я был в деревне. Тогда я узнал, что мои родители никуда не сбегали. Они просто исчезли в странном