Попаданец по-своему - Буради Хомура

— Назову «Второй шанс». Или «Модель два». Девять из десяти. Может, десять.

На ночлег встали у ручья. Того самого, где на пути туда вода была горькой, а теперь текла чистая, живая. Развели костёр — маленький, почти бездымный, как учила Селена.

Пробуждённые спали вповалку, накрывшись одеялами и плащами. Дети — их было пятеро — лежали ближе к костру, под боком у взрослых. Одна девочка не спала. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела в темноту за кругом света.

Заря опустилась рядом.

— Темноты боишься? — спросила она тихо.

Девочка кивнула. Она была из тех, кого пробудили последними — из самых глубоких слоёв сети. Говорила она мало, а когда говорила, голос звучал хрипло, словно им не пользовались сто лет.

— Темно, — прошептала она. — Темно, и там ничего нет.

— Есть. Просто ты пока не видишь. — Заря помолчала. — Хочешь, я тебе спою?

Девочка снова кивнула.

Заря запела. Это была не песня — мелодия без слов, простая и медленная, как течение воды. Она звучала низко, почти на грани слышимости, и ритм её был неровным — как дыхание спящего. В ней не было ни магии, ни золотого свечения. Только голос.

Селена сидела по другую сторону костра, точила стрелу — скорее по привычке, чем по необходимости. Когда Заря запела, её рука замерла на полпути. Она подняла голову.

Мелодия плыла над костром. Девочка закрыла глаза и привалилась к плечу Зари. Её дыхание стало ровным.

Заря допела до конца, до той точки, где мелодия не обрывалась, а просто затихала, как затихает ветер в кронах. И наступила тишина.

— Я помню эту песню, — сказала Селена.

Заря не ответила. Она поправила одеяло на девочке и подняла глаза.

— Мне мать пела, — продолжала Селена. Голос её звучал ровно, но пальцы, сжимавшие стрелу, побелели. — Давно. До того, как всё случилось.

— Это старая песня, — сказала Заря. — Её поют во многих местах. Не только у драконов.

— Я думала, что забыла её. — Селена опустила взгляд на стрелу. — А оказывается, нет.

Они помолчали. Костёр трещал. Где-то в темноте ухнула сова — живая, не застывшая. Лес дышал.

— Спой ещё раз, — попросила Селена.

Заря кивнула. И запела снова — так же тихо, так же просто. И в этот раз, на середине мелодии, Селена едва слышно, одними губами, начала подпевать. Без слов. Просто звук.

Кайр, дежуривший у края лагеря, услышал и обернулся. Он ничего не сказал. Только постоял минуту и вернулся к своему посту.

Колыбельная плыла над спящим лагерем, и в ней не было ничего волшебного — кроме того, что она была. Живая. Настоящая. Как всё, ради чего они шли через мёртвые земли.

На третий день пути Заря вдруг остановилась. У края тропы стояла женщина — высокая, серокожая, с остатками эльфийских черт. Лиара.

— Она не готова, — сказала Заря, коснувшись её плеча. Золотой свет пробежал по серой коже и погас. — Слишком глубоко была в сети. Но она помнит его. Малкаора. Когда-нибудь проснётся — и я расскажу ей всё.

— Ты сдержишь обещание.

— Я должна. Он отдал жизнь.

К вечеру третьего дня они вышли к границе живого леса. И там их уже ждали.

Марта выехала навстречу, едва дозорные доложили о колонне. С ней были Грум, Лира, Эйрена, Дана с Зоськой. Пять телег с провизией и медикаментами стояли у опушки. На передней, свесив ноги, сидела Клуша.

Зоська бросилась к Рогару первой. Обхватила за пояс, уткнулась лицом в пропылённый плащ. Увидела его забинтованные руки.

— Больно?

— Уже нет.

— Врёшь.

— Немножко. Но это ерунда. Руки работают. Молот держат.

Зоська посмотрела на его ладони — розовые, в белых рубцах. Потом осторожно поцеловала каждый шрам по очереди.

— Это чтобы быстрее зажило. Лира говорит, помогает.

— Обязательно поможет, — серьёзно ответил Рогар.

Марта оглядела колонну — сотни измученных людей в обрывках одежды — и не проронила ни слова. Повернулась к Груму:

— Разворачивай кухню.

Телеги уже разгружались: Дана и Эйрена расставляли котлы, Лира раскладывала бинты, Бран таскал воду. Кайр стоял и смотрел, как Марта накладывает кашу в первую миску. Когда она протянула её седой женщине с остатками гномьего фартука, её рука на секунду задержалась.

Глава 53: Рождение Нового Шва

За месяц, прошедший после возвращения, Балка изменилась до неузнаваемости. Триста сорок пробуждённых и ещё восемьдесят, добравшихся позже, не могли разместиться в деревне. Их селили везде: в трактире, в амбаре, в наспех сколоченных палатках. Марта переселила троих эльфов в собственную кладовую и гремела кастрюлями вдвое громче обычного.

— У меня мука кончается! — объявила она на пятый день, врываясь на Совет. — Уже кончается. Вчера пекла на сотню ртов, а сегодня пришли ещё двадцать. Где я возьму муку? Из воздуха?

— Вообще-то, — начал Людвиг, — есть технология сублимации...

— Людвиг, — перебила Селена.

— Молчу.

— Нужно строительство, — сказал Кайр. — Не времянки — дома. Мы не можем держать людей в палатках всю зиму.

— Брёвна есть, — прогудел Рогар. — Восточный склон. Сухостой.

— А земля? — спросил Грум.

— Восточное поле, — напомнила Лира. — Хватит на три десятка дворов.

— А если их станет больше? Тысяча? Две?

В трактире повисла тишина. Балка перестала быть деревней. Она стала чем-то другим — и это другое требовало нового имени.

Иллиана подняла голову от блокнота.

— Шов. Место, где сшиваются разорванные нити. Мы не просто поселение. Мы точка сборки. Здесь встречаются потерянные и спасённые. Мы сшиваем то, что Ткачи разорвали. Новый Шов.

— Звучит как название для города, — хмыкнула Селена.

— Будем, — спокойно сказала Марта. — Раз назвали — значит, будем.

На следующее утро строительство началось всерьёз. Рогар и Бран валили сухостой на восточном склоне. Пробуждённые таскали брёвна — медленно, но с особенной старательностью людей, впервые за долгое время держащих что-то полезное в руках.

Эльф по имени Ингол, в прошлом архитектор, на третий день после пробуждения стоял перед Кайром с обрывком бересты и первыми чертежами.

— Здесь — центральная площадь. Здесь — кузнечный ряд. Лечебница. Школа.

— Школа?

— Дети должны учиться. Без школы — не город.

Людвиг, услышав про школу, немедленно прибежал с ворохом чертежей и устроил с Инголом жаркий спор о ширине фундамента. Через час к ним присоединилась Иллиана, а ещё через полчаса — Лаэртан. К концу дня на бересте появился первый настоящий план Нового Шва.

За первую неделю заложили двадцать фундаментов. За вторую — ещё тридцать. Пробуждённые работали от рассвета до заката и, казалось, не чувствовали усталости. Может, сказывалась трёхсотлетняя неподвижность, а может — радость от того, что их руки снова что-то создают.