Снова вернуться в 80. Часть 1 - Игорь Перах

Катя шла, опираясь на мою руку, и молчала. Но молчала уже иначе — не тем молчанием, с каким сидела в снегу. В этом молчании был свой вес, своё взрослое «я думаю».

Когда я дотащил её до самой квартиры, она не дала мне уйти. Буквально заставила зайти:

— Ты обязан попить с нами чая! Пожалуйста!

В прихожей зажёгся свет.

— Бабушка! — крикнула она вглубь коридора. — Ты не поверишь, что случилось!

Катя распахнула дверь и ввалилась в прихожую, припадая на больную ногу, но бережно прижимая к груди коробку с тортом. Начала тараторить — весело, сбивчиво, — про то, как упала, как я появился, как всё обошлось.

Я зашёл следом, прикрыл за собой дверь — и сразу, с порога, квартира начала рассказывать про себя.

Запах шёл тяжёлый, слоистый, из тех, что не выветривается годами: валокордин, старая мебель, пыль от ковров, слабый дух вчерашнего борща с кухни и — поверх всего — сладковатый парфюм, жирный, с нотой ванили. Парфюм был свежий. Кто-то полчаса назад обильно брызнулся перед приходом гостей.

Прихожая была тесная, но не бедная. Полированная тёмная тумбочка, зеркало в резной раме, крючки для одежды с латунными шариками. На тумбочке — блюдце с горкой таблеток в блистерах, пузырёк с корвалолом, зачем-то тут же — расчёска с запутавшимся седым волосом. Декорации для гостей: вот, мол, как старушка живёт, всё время на лекарствах. На полу коврик — потёртый, но чистый, видно, что его только что пропылесосили. Руками Кати, конечно.

На стене над тумбочкой — большая фотография в тёмной рамке. Мужчина лет сорока, строгий пиджак, галстук, взгляд усталый и прямой. Не парадный снимок — живой, с работы. Под фотографией — маленький угловой столик с искусственными цветами в вазочке. Не гвоздики, не к поминкам — просто белые бумажные ромашки, выгоревшие от времени. Это был отец Кати. Это было единственное место в квартире, куда, судя по пыли, не дотягивалась хозяйская рука.

Я смотрел на снимок секунду дольше, чем надо. Мужик на фотографии смотрел в ответ.

Катя продолжала тараторить у меня за спиной — «и Игорь мне купил новый торт, бабушка, представляешь, побежал в "Даурию"…» — а я уже знал про эту квартиру почти всё. Не потому что умный. Потому что видел такое сотни раз — в разных городах, в разных десятилетиях. Форма меняется, суть не меняется никогда.

Из комнаты вышла женщина.

И вот тут я первый раз сбился.

Я ожидал «хрупкую старушку с палочкой». А из комнаты вышла женщина лет семидесяти — полная, крупная, широкая в кости. Ростом почти с меня. Плечи развернуты, спина прямая, подбородок поднят. На ней был тёмно-синий джинсовый костюм — по тем временам вещь запредельного дефицита. Из-под куртки выглядывала белая блузка с брошью. Волосы собраны в низкий пучок, аккуратно. На лице — пудра, помада, тонко подведённые брови. Будто собиралась не к себе домой гостей принимать, а в партком на отчёт.

Глаза были странные. Я ждал тусклого, расфокусированного взгляда слепого человека — этого взгляда не было. Она смотрела в сторону Кати не точно, немного мимо — но не как слепая, а как человек, который не считает нужным поворачивать голову полностью. Высокомерно смотрела. Боковым зрением.

Может, я ошибся, подумал я. Может, просто крупная, строгая женщина старой закалки. Бывает такое — учительница, дисциплина, железный характер. Не всё, что выглядит жёстко, есть жестокость. Я на своём веку видел, как взрослые дети жаловались на «тиранов»-родителей, а потом выяснялось, что тирания была в том, что в восемь уложили спать и запретили есть конфеты перед обедом.

Не торопись, Игорь Дмитриевич. Ты чужой в этом доме. Ты зашёл на пятнадцать минут. Не тебе ставить диагнозы.

Я одёрнул себя — и в этот же момент она меня увидела.

Не Катю — меня. Голова повернулась ровно, спокойно, без суетливого поиска источника звука, к которому привыкли слепые люди. Взгляд нашёл меня сразу. И задержался.

Секунда.

Может, две.

Она смотрела мне в лицо, не мимо. В самое лицо. Глаза — серые, холодные, умные — сканировали. Как будто считывали штрих-код. И я, не успев сообразить, почувствовал, как внутри у меня напряглось то старое, бойцовское — когда в другом человеке узнаешь не собеседника, а противника.

Я выдержал взгляд. Не прятался, не улыбался заискивающе. Просто смотрел в ответ. Спокойно.

И увидел, как в её глазах что-то коротко дрогнуло. Не страх. Не растерянность. Другое: лёгкое, едва заметное удивление. Как будто ожидала увидеть в дверях обычного школьника — курьера, мальчика-соседа, «помог донести сумки» — а увидела что-то другое, что пока не смогла назвать, но уже занесла в свой невидимый список.

Потом её лицо моргнуло и вернулось в исходное положение. Взгляд снова ушёл чуть в сторону, мимо Кати, как у «почти слепой». Представление началось снова.

Но я уже знал: она не слепая. Вернее — она слепая ровно настолько, насколько ей нужно. И главное — она уже поняла, что я заметил.

Этот взаимный обмен длился секунду-полторы. Катя за это время не успела даже докончить фразу. Но между мной и этой женщиной только что произошло то, что в зале суда называется «взаимным опознанием»: она знает, что я вижу, и я знаю, что она знает.

С этой секунды мы играли в театр вдвоём. Каждый — свою роль.

— Мама не испечёт никакого торта, — Катя вдруг осеклась, голос упал.

— Я не поняла, — пророкотала бабушка, не поворачивая ко мне лица. — Какой ещё торт? Мы договорились: твоя мать испечет к вечеру. Зачем ты тратила деньги?

Голос был низкий, грудной, уверенный. Голос человека, который десятилетиями говорил в классе и привык, что его слушают не потому, что интересно, а потому, что иначе нельзя.

— Бабушка, мама плохо себя чувствует… она на смене была…

— Она всю жизнь себя плохо чувствует, — бабушка усмехнулась уголком рта, и в этой усмешке было больше яда, чем во всей предыдущей фразе. — Когда нужно матери помочь — у неё мигрень. Когда нужно матери в аптеку — спина. Когда нужно в магазин — давление. А ты, Катерина? Где ты была три часа? Гости через двадцать минут будут, а в комнате не убрано, на кухне грязь, посуда не вытерта.

Катя уронила голову.

И я увидел: она сжимается. Не резко, а медленно, привычно — как сжимается человек, который