Снова вернуться в 80. Часть 1 - Игорь Перах

Я молча взял у Кати коробку с тортом. Прошёл мимо бабушки в комнату, где уже раздевались гостьи. Коробку с тортом поставил на стол — не тихо, не церемонно, а с коротким, отчётливым стуком. Так ставят точку, а не подарок.

— С днём рождения.

Гости обернулись. Короткая пауза.

— Ой, какой торт! — всплеснула руками одна из старушек в синем платке. — Зоя Петровна, внучка-то какая заботливая!

— Это не от внучки, — сказал я тихо, но так, чтобы все слышали. — Это от меня. Подарок. Катя торт уронила на льду, когда несла. Разбила. Плакала так, что прохожие останавливались. Я купил новый. Она к вам всю дорогу в автобусе ехала с растянутой ногой. Хромает.

Я не сказал главного. Не сказал про бабушку. Не сказал «я видел, как вы с ней говорите». Не сказал ничего, что обвиняло бы напрямую. Я сказал только правду — короткую, сухую, фактическую.

Но этого было достаточно.

В комнате стало на полградуса тише. Гостьи повернули головы к Кате — и впервые увидели её ногу, её бледность, её опущенные плечи. Одна из них, та, что в синем платке, быстро подошла и обняла её за плечи.

— Катюш, милая, ты что? Садись, сними ботик, покажи ножку.

Я увидел, как у бабушки на долю секунды — на одну только долю — дёрнулся угол губы. Она меня считала статистом. А статист вышел из роли.

Но перестроилась она мгновенно.

— Ой, Катенька моя, — запричитала она трагическим голосом, — что же ты мне сразу не сказала про ногу, глупенькая! Я же, слепая старуха, ничего не вижу! Сейчас же садись, я лёд принесу…

Лёд она, конечно, не понесла. Понесла гостья.

Катя протянула мне скомканную рублёвую бумажку. Руки её дрожали.

Я посмотрел на неё. Анемичная, худая, маленькая. Она тянула на себе этот ад — молча, каждый день, без права пожаловаться, без права уйти, потому что мать одна, потому что больше некому, потому что так надо.

— Оставь себе на яблоки, — тихо сказал я, отталкивая её руку.Я взял ручку и записал телефон.- и звони если надумаешь

Я не стал проверять, ответит она или нет. Повернулся, прошёл мимо бабушки — не глядя на неё. Бабушка в этот момент снова занималась гостьями. Но я спиной чувствовал, как она проводила меня взглядом. Уже не «почти слепым», а острым, взрослым, внимательным.

В прихожей я на секунду задержался у фотографии отца Кати. Посмотрел в его усталые глаза. Молча.

И вышел.

Я спускался по лестнице медленно. Ухо ныло. Плечо после утренней драки тянуло. Ботинки гулко стучали по бетонным ступеням. В подъезде пахло кошками и чьим-то борщом.

Я думал о том, что видел такое сотни раз. В бизнесе, в политике, в семьях. Люди, которые умеют быть одними за закрытой дверью и другими — при свидетелях. Это не патология. Это навык. Некоторые оттачивают его десятилетиями.

Эта бабушка была мастером. Высшая лига.

Но страшнее всего было другое. Я понял, почему Катя так вцепилась в идею репетиторства. Для неё это был не рубль. Это был час в неделю за пределами этой квартиры. Час, когда она — не «ноги», не «глаза», не «Катерина», а просто человек, который что-то знает и кому-то нужен.

Я вышел на улицу. Мороз ударил сразу — сухой, злой, за тридцать. Поднял воротник.

— Ну что, — сказал я себе под нос. — Хотел английского — получай в нагрузку живого человека.

Я пошёл к остановке. Снег скрипел под ногами.

Я не собирался её спасать. Не герой, не психолог, не социальный работник. У меня свой план, свои сроки, свой восемьдесят седьмой. Но пока мы учим английский — она будет иметь этот час. Каждую неделю. Час без бабушки, без вины, без театра.

Мир — коктейль.

Глава 15 Цель

Я стоял посреди комнаты и разглядывал трещинку на побелке потолка. Над головой гремел гром.

Мама была в ударе. Классический наезд по всем канонам советской педагогики: заламывание рук, ссылки на родительское собрание, финальный аккорд «мы для него всё, а он…».

— Ты не оборзел, Игорь?! После всех наших слов, после всех уговоров, после того, как я перед классной краснела…

Я старался держать лицо раскаявшегося грешника, но внутри меня разрывало от смеха. Не злого — а того тёплого, который бывает, когда смотришь на молодую маму и помнишь её старой. А вот она, передо мной — ей тридцать семь , у неё сильные руки, у неё та самая родинка над верхней губой, которая потом, в её шестьдесят, станет почти незаметной. Она кричит на меня, и я её понятно люблю, и не могу этого показать, потому что пятнадцатилетний пацан, на которого только что наорали, не подходит к маме обнять — он стоит и смотрит в потолок.

— Может, ты в ПТУ пойдёшь?! Или вообще работать на стройку?!

Главный козырь. В восемьдесят пятом это звучало как верх социального падения для «приличного мальчика». Для неё — угроза катастрофы.

Я посмотрел на неё внимательно — впервые за весь скандал не как на маму, которая ругает, а как на женщину, которая боится.

И увидел.

Она боялась. По-настоящему. У неё дрогнула рука, когда она поднесла её ко лбу — отвести прядь, которой не было. Это привычный жест человека, у которого внутри всё трясётся. У сына в табеле двойки. Сын замкнулся. Сын дерётся. Сын приходит поздно. Сын непонятный. У сына что-то происходит, чего она не знает, и она не может это контролировать. И единственный язык, на котором она умеет говорить с этим страхом — крик.

Я первый раз за весь вечер посмотрел на неё мягко.

— Мам.

Она запнулась. Не ожидала.

— Что — мам? Ты опять мамкаешь?

— Нет. Я серьёзно сейчас. Сядь.

Она не села. Стояла, скрестив руки. Но крик ушёл из голоса.

Рядом подпирал косяк отец. Ему было, в общем-то, фиолетово — но присутствовал. Для массовки. У него в руке была газета, сложенная вчетверо. Он не читал. Он вообще-то ждал. Втайне ждал, что я сейчас скажу что-то такое, что снимет с него необходимость потом ещё час слушать на кухне «и в кого он такой».

Я сделал самое серьёзное лицо, на которое был способен. Хотя это уже было не лицо для них, а для меня самого.

— Мам, ты права. Школа просела. Я знаю.