Снова вернуться в 80. Часть 1 - Игорь Перах

делал это тысячу раз и давно не замечает. Плечи внутрь, подбородок к груди, руки с коробкой опустились ниже. Автоматически. Без крика, без удара — просто от интонации, от «Катерина», от паузы между словами.

Вот в чём главный ужас такого воспитания. Не в крике. Крик — это острая боль, она проходит. Ужас в том, что человека учат сжиматься автоматически. От взгляда, от паузы, от интонации. Это годами. Это с детства. И потом — всю жизнь.

Но Катя — та самая Катя, которая в автобусе сказала «Ты какой-то странный, ты говоришь не как парни говорят», — ещё не совсем умерла внутри. Я увидел это краем глаза: когда бабушка сказала про мать, у Кати на секунду вздёрнулся подбородок. Она открыла рот. Хотела что-то ответить. Защитить.

И не смогла. Подбородок опустился обратно, рот закрылся.

Но сам рывок был. Маленький, подавленный, но был. Значит, не всё ещё. Значит, человек внутри ещё жив.

Я молчал. Это был не мой разговор, и влезать сейчас — значит, сделать Кате ещё хуже после моего ухода. Любое моё слово сейчас будет потом отыграно на ней втройне. Я видел, как бабушка аккуратно не смотрит в мою сторону — она работала только с внучкой, выставляя меня в роль статиста-свидетеля.

Расчёт был точный. Мальчик-свидетель — это даже полезно. Пусть видит, какая «строгая, но справедливая» бабушка. Пусть потом, если что, говорит знакомым: «Да нет, она нормальная, я видел».

Бабуля была хороша. Очень хороша.

— Так. — Она повернулась, наконец, в мою сторону — медленно, с достоинством. — Это кто у нас тут?

— Это Игорь, — Катя быстро глянула на меня. В глазах была мольба: «не выдавай нас». — Он помог мне дойти. У меня нога… я упала у "Даурии".

— Упала она, — проворчала бабушка. — Вечно ты нескладная. Катерина, принеси мой кошелёк. Он в спальне, на трюмо. Живо. Нужно отдать молодому человеку за… услуги.

Она произнесла это слово с такой паузой, будто я был наёмным носильщиком из «Интуриста», которому нужно сунуть рубль и выпроводить за дверь, чтобы не толкался в прихожей.

Катя открыла рот.

— Бабушка, не надо, Игорь же…

— Катерина. Кошелёк.

Катя сжала губы, передала мне коробку с тортом — осторожно, как будто передавала младенца, — и похромала в глубину квартиры.

Мы с бабушкой остались в прихожей вдвоём.

Она смотрела на меня теперь в упор. Без игры вслепую. Сканировала второй раз — на этот раз не торопясь.

— Ты из какой школы, мальчик? — спросила она.

Тон был нейтральный, почти дружелюбный. Но вопрос был не из дружелюбных. Это был замер дистанции. Она хотела понять, из какого двора, из какой семьи, насколько опасно.

— Я в десятом, — сказал я. — Живу неподалёку. Мимо шёл, увидел — ребёнок сидит на снегу, ногу подвернул. Не мог пройти.

— Похвально, — сказала она без единой похвалы в голосе. — Сейчас молодёжь другая. Мимо ходят.

— Сейчас молодёжь всякая, — сказал я.

Она слегка наклонила голову. Мой ответ ей не понравился — не содержанием, а тоном. Слишком ровный для пятнадцатилетнего. Слишком без подобострастия.

— Ты, Игорь, хороший мальчик, — сказала она медленно. — Но Катерине моей забивать голову не надо. Она у меня серьёзная, учится, не до глупостей ей. Сам понимаешь.

— Понимаю, — я кивнул. — Я и не собираюсь ей глупости в голову забивать.

— Вот и умница.

Она замолчала, и в этой паузе чётко прозвучало: разговор окончен, бери деньги и исчезни.

В дверь позвонили. Громко, настойчиво, с переливом — кто-то жал на кнопку дольше, чем нужно.

И тут я увидел то, ради чего стоило задержаться ещё на минуту.

Переход был мгновенным. Как щелчок тумблера.

Лицо бабушки, секунду назад холодное и расчетливое, вдруг поплыло, расплылось, осветилось изнутри. Брови приподнялись. Уголки рта дрогнули в доброй, беспомощной улыбке. Спина чуть согнулась, плечи опали — будто за секунду из неё вытащили железный стержень. Глаза сделались влажными, доверчивыми, чуть близорукими — теми самыми глазами «почти слепой старушки», которые только что сканировали меня в упор.

Она даже руку подняла к лицу тем робким жестом, каким слепые проверяют, всё ли в порядке с прической. Хотя только что стояла прямее, чем иная сорокалетняя.

Я смотрел на это, не скрывая — и всё равно поверил на секунду. Вот как хорошо было сделано. Не актриса — прожженный мастер.

— Ой, девчонки! — голос её дрогнул, стал тёплым, влажным, старушечьим. — Пришли всё-таки, не забыли старую! Проходите, родные мои, проходите!

Она двинулась к двери мелкими, неуверенными шажками — будто впервые за день решилась встать с кресла. Открыла. За дверью оказались три женщины её возраста — в одинаковых пуховых платках, с цветами и пакетами. Посыпались охи, поздравления, «Зоя Петровна, золотая наша», «семьдесят — не возраст», «вы всё такая же».

— Катенька, золотко моё, — нараспев продолжала бабушка, не оборачиваясь, — что же ты гостеприимство не проявляешь? Ставь чайник, деточка. — И к гостям, снизив голос до трогательного шёпота: — Посмотрите, какую внучку мне Бог послал. Ангел, а не ребёнок. Всё для бабушки, всё для меня, мать-то у нас болеет постоянно, я уж и не знаю, чтоб без Катеньки делала. Учится хорошо, в институте, английский…

Она стояла в центре прихожей, как в центре сцены, и купалась в приветствиях. Святая мученица-учительница. Слепая героиня труда. Образцовая бабушка, на которой держится семья.

А Катя стояла в углу, с кошельком в руках, — я и не заметил, как она вернулась, — бледная, почти прозрачная. Она посмотрела на меня, и в этом взгляде было столько выжженной пустыни, что у меня дёрнулось под рёбрами.

Она знала.

Вот что было самым страшным. Не то, что бабушка — театр. Не то, что за закрытой дверью одна, а при гостях другая. А то, что Катя это знала. Давно знала. Не сегодня узнала и не вчера. И это знание было у неё в глазах — старое, усталое, то самое знание, с которым давно не борются, а просто несут. Восемнадцать лет. А смотрит так, будто ей пятьдесят.

Это и есть самое страшное. Не крик, не бедность, не усталость. А когда восемнадцатилетний человек смотрит на мир глазами пятидесятилетнего.

— Ой, Игорь, вы ещё здесь? — пропела бабушка, оборачиваясь ко мне. Голос сладкий, почти умиляющийся. — Катенька, золотко, ну дай же юноше денежку, он так