Патриот. Смута. Том 18 - Евгений Колдаев

Жирово-Засекин, тоже окольничий, тоже наш. — Продолжал Сапега. — Его мы во Псков — то и слали. Думаю, мыслю, государь московский, с Плещеевым у них там все не очень добро. Они же за кормушку бороды друг другу повыдергивать могут.

— Вот как. — Хмыкнул я. — Давай подробнее.

Сапега подкрутил усы, задумался.

— А что подробнее? Это мысль моя. Если кратко. Плещеев очень уж властолюбивый. Да как и все мы. — Улыбнулся невесело. — Вряд ли он власть свою с кем делить будет. Раз во Псков пришел, то попытается под себя всех там подмять. Жирово-Засекин, сума переметная, но вроде бы наш, но перелетал не раз. Слыхал про Тушинские перелеты? Господарь московский?

— Слыхал. — Ответил ему.

Читал в прошлой жизни. Когда боярин или какой иной важный человек и у Шуйского и у Деметриуса пасся и, как мудрый телок, пытался у двух мамок сосать. И туда информацию сливал и туда. Отсюда и название, Тушинские перелеты. День там, день тут. И обе стороны заинтересованы в этом, потому что люди такие сливают сведения и туда и сюда. Вроде как двойной агент. И каждый из цариков считает, что вот именно ему — то он и верен. Вместо того, чтобы вздернуть такого побегушника, улыбается ему.

— Вот. — Протянул Ян Петр. — Жирово-Засекин из таких. Тоже властолюбив, но хитер, зараза. Плещеев — то молод, ему тридцать, а этот князь… Ему палец в рот не клади. Или как там у вас в Москве говорят.

— Как — то так. Что про остальных?

— Да что? Иван Леонтьевич Луговской дьяком был при Засекине. Но себе на уме. Толковый книжник. Я с ним особо дел — то не имел. — Сапега вновь коснулся усов. — Наше дело рыцарское, а его бумажки писать.

— Ясно. Хованский и Просовецкий?

— Второй, атаман казацкий. Что-то вроде Лисовского. — Сапега перекрестился. — Не такой… — Он кашлянул. — Не видел я за ним всего того, что мы о Лисовском знаем. Но злой, что есть то есть. А кто добрый из нас? Кроме тебя — то и нет никого. — Он склонил голову в знак уважения.

Ага. Прогиб засчитан, галочку поставил. Но идею я понял.

— А Хованский?

— Этого не знаю. Мыслю, из псковичей он или Шуйским ставлен, но раз с тушинцами, то на их сторону перешел. Смута. — Усы вновь были поправлены, подкручены. — Вы тут сами не разберетесь кто кому служит и перебегает. До того как ты людей собрал, все на волоске в царстве московском висело. Государь московский.

Еще один прогиб. Что-то лести уж больно много из его уст идет.

— Ты с шляхтой пленной поговорил?

— Да. — Кивнул он. — Человек пять можно образумить, остальные. — Рука его положила крест на грудь, а голова качнулась из стороны в сторону. — Не думаю я про них, как про союзников. Им война, как мать родна. Пойдут за Ходкевича.

Я повернулся к Акиму Дубову.

— Воевода. Тебе холопы же нужны? Город восстанавливать, посад. Разрушено же все.

Тот закивал, заворчал, прокашлялся.

— Да, государь мой. Да, конечно. Без людей — то как оно.

— Значит всех пленных тоже по описи тебе оставляю. Судить самых лютых душегубов, что подле Лисовского были, мы попробуем. — Уставился на Бедринского. — Ты вот мне, мил человек, все сейчас и расскажешь. А за это. — Улыбнулся. — Гостем мне будешь и во Псков вместе поедем.

— Я — то… Государь. — Он вскочил, поклонился.

Видно было, что наши разговоры без его участия прилично так напугали псковского помещика. Он всех сдал, надеялся на то что ему оставят жизнь и вознаградят, но сразу того не случилось, и в процессе нашего разговора все больше и больше опасался он, и это видно было невооруженным взглядом.

— Государь, благодарю за доверие, благодарю. Мне бы только домой вернуться. Я там тебе всем послужу. И мыслью своей и опытом, и словом, и златом. Я же не последний во Пскове человек.

О как заговорил.

— А вот скажи мне, Иван. — Уставился на него пристально. — Если скажем под Великие Луки войско придет в несколько тысяч от Смоленска. Русское, мое войско. Осадой там встанет, и гонец, это все видя, к Пскову уйдет, что будут там делать?

Он захлопал глазами.

— Думаю. Думаю государь. Думаю. — Он точно пытался собраться с мыслями. — Во Пскове войско собирается. Гетман Лисовский и Просовецкий, это хорошо, это сила великая. Но, чтобы Новгород бить, нужно больше людей. После всех боев отступили мы, собрались и готовились выступать вскорости. — Он задумался. — Мыслю, что войско решит двинуться к Лукам и вестового к Лисовскому пошлет. К нам — то есть. Или через нас.

— А Просовецкий?

Сенатор задумался еще глубже. Лицо его исказила болезненная гримаса. Так глубоко, так страдальчески он размышлял.

— Не ведаю. Тут сложно, государь мой. Очень сложно. Порхов очень важен. Порхов если взять, то к Волоту за пару дней выйти можно. Мы же это. Мы же слали вестовых в Псков, что Лисовский ушел с людьми на юг. Что тебя бить идет. — Глаза его вытаращились. Испугался, заблеял. — Так то… Так то…

— Ясно.

Выходило, что силы Плещеев и вся Рес-публиция соберут и двинут на Великие Луки. Кроме Просовецкого. А может он тоже захочет вместо осады, где поживиться — то особо нечем, разжиться трофеями. Ведь полевой бой против сил московского государя более перспективен, чем затяжная осада. А Порхов, он что? Разве сможет его гарнизон сделать хоть что-то псковской земле? Кто знает как себя атаман поведет. Но ничего, сил у него не так уж много. Что-то придумаем.

Остался последний вопрос. Не такой уж важный, но интересный.

— Иван, а что говорят про Деметриуса и, может слышал чего про Ксению Годунову?

— Государь. Слухи ходят, но мы — то тут давно сидим. Вестовой прилетел, улетел…

В этот момент, нарушив его речь, в шатер ворвался один из людей Якова.

— Государь. — Поклонился он, дышал тяжело. — Поймали гонца, от Порхова шел.

О, как удачно. Но в целом ожидаемо, должно же быть какое-то сообщение между городами.

— Веди. — Проговорил спокойно. Увидел на лицах собравшихся заинтересованность.

Пара минут, и пред нами предстал загнанный, испуганный паренек с подбитым глазом. Когда его вводили, я