Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

— Забудьте про журнал. Я всё улажу сам.

Она улыбнулась и повернулась к тумбочке, чтобы убрать молитвенник.

Хирург накинул шнур, приготовленный заранее — он лёг ей на горло. Хедвиг молча забилась, опрокинула табурет, свеча качнулась и погасла. Виммер держал ровно столько, сколько требовалось, и ни секундой дольше.

Потом он подтянул тело к потолочной балке, где торчал крюк от лампы, закрепил шнур и подвинул опрокинутый табурет ей под ноги. Постоял, оглядывая сделанное всё тем же вечно невозмутимым взглядом. Он достал бумагу, прошение Хельги, написал на ней резолюцию: «Отказано», и, смяв листок, бросил под ноги медсестры.

Вот, что подумает дознание: Хельге отказали в переводе, и она, не выдержав, покончила с собой, не желая оставаться в дымном и опасном Сталинграде, вздрагивая каждый день и каждую ночь от грохота и не зная, как дать отдых натруженному на этой адской работе телу.

Врач вышел и притворил за собой дверь.

* * *

Ближе к полудню Пьетро Морелли открыл глаза.

Спина горела, во рту стоял приторный химический вкус, горло саднило после эфира, и потолок над ним был незнакомый и серый в дневном свете.

Над койкой склонился человек. Забинтованная по самые глаза голова, виден только немецкий китель, а из бинтов глядел один весёлый глаз.

— Хенде хох! — рявкнул он и рассмеялся.

Пьетро ещё не понял, где он и что с ним, а пальцы уже нащупали на тумбочке холодную железную кружку и швырнули её в эту голову. Итальянец рванулся было, хотел вскочить, но лишь чуть приподнялся, и спину полоснуло такой болью, что в глазах на миг потемнело, и он осел обратно на койку. Кружка вскользь задела перебинтованного и с грохотом ускакала по полу.

— Эй, ты что⁈ — Забинтованный отпрянул, держась за голову. — Совсем спятил⁈ Шуток не понимаешь⁈ Я же пошутил, с прибытием поздравить хотел!

— Йозеф, заткни свой рот, дай спать! — рыкнули с дальней койки. — Нашёл над кем шутить, над только что прооперированным! Он не соображает еще.

Кругом заворочались, заскрипели койки. Пьетро повёл глазами. Судя по всему, это была больничная палата. Длинное просторное помещение, койки в три ряда, и на них…. немцы.

Ведь все они говорили по-немецки, между собой и с ним.

Фашисты!

Раненые солдаты, десятка два, кто в бинтах и под одеялом, кто в накинутом поверх нательной рубахи кителе. У дальней стены, за фанерной загородкой, поверху желтел свет, и у закутка стоял конвойный с карабином. Будто охранял особо опасного пациента.

А его не охраняли. Мысли двигались медленно, будто свинцовые. Это значит…

— Где я? — спросил Пьетро по-немецки, и голос ему показался сиплым и совсем чужим.

— Где-где. — Йозеф потирал ушибленную макушку. — В госпитале ты, чудак. Не видишь, что ли? Благодарил бы бога, что живой остался, а он кружками кидается.

Пьетро откинулся на подушку и прикрыл глаза.

Он в госпитале. В немецком госпитале, среди немцев — и никто его здесь не боится и в кандалы не заковывает. А сам он, похоже, после серьезного ранения…

Как он сюда попал — и что отвечать, когда спросят, да хотя бы на какое имя откликаться, Морелли понятия не имел.

Глава 14

Первым делом Пьетро ощупал под одеялом грудную клетку.

Плотная повязка дыхания не стесняла. Бинт был наложен из-под левой лопатки, через плечо и наперекрест по груди, и повязан умело и ровно. Так крови не видно, а, вот, что там на спине — на это глаз нет. Под лопаткой прощупывался толстый валик марли. Пьетро попробовал чуть отвести левое плечо и тут же замер. Резкая боль пронзила спину, и каждый глубокий вдох теперь отзывался ею заново.

Значит, всё-таки резали, подумал он.

Он лежал, глядел в потрескавшийся потолок и, словно разбитое фамильное блюдо, собирал по кускам, как могло выйти, что он сюда попал. Он тут почему-то числился своим, а раз своим, значит, лежит под чужим немецким именем. И речь свою теперь следовало всячески контролировать, не давать пробиться акценту. Никаких привычных весёлых, идущих вверх итальянских интонаций. Он уже сумел сойти за немца, за самого Мясника из Гамбурга, и теперь предстояло сойти снова, только на этот раз неизвестно за кого… Легенду ему, видимо, сделали, а вот проинструктировать забыли.

Он принялся проверять и ощупывать себя, сантиметр за сантиметром, только теперь уже не повязку на ране. Нательное белье на нём было госпитальное, застиранное до серости. На спинке койки, в ногах, висел китель. Пьетро скосил глаза и сразу заметил перемену. Погоны были уже другие: с белым пехотным кантом, серебристой унтер-офицерской тесьмой и одной звёздочкой фельдфебеля. Ни оранжевого канта полевой жандармерии, ни прежних жандармских знаков на кителе не осталось. Он повернул голову. В изголовье, на шнурке, болталась картонная бирка с номером и датой, и больше на ней ничего видно не было.

А потом под пальцами, на шее, обнаружился шнурок.

На шнурке висел металлический жетон. Пьетро нащупал овальную пластину с рубчиком-перфорацией поперёк середины и понял, что это за вещь. Опознавательный знак. Немцы звали его эркеннунгсмарке, цинковый овал с продавленной посередине насечкой, чтобы в случае смерти его можно было перегнуть и переломить надвое. Верхняя половина оставалась с убитым, нижняя уходила с донесением о потерях по служебной цепочке, чтобы мертвец не стал безымянным. Живой носил на груди обе половины разом.

Пьетро поднёс овал к глазам. На обеих половинах повторялась одна и та же вязь: номер, сокращённое обозначение части и группы крови. Имени не было. Имя должно быть в солдатской книжке, но книжки ему в палате не оставили.

Пьетро напрягся… что же делать? Спросят сейчас, как тебя звать, и всё, конец…

— Эй, очнувшийся, — раздалось слева.

На соседней койке сидел рыжий, с забинтованным лицом, что только что получил кружкой. Йозеф. Чуть дальше лежал второй, с рукой, подвешенной на косынке, звали его Штефаном.

— Чертовски тебе повезло, камрад, — сказал Штефан. — Тебя ж под нож на стол положили быстро, и ты вон, сразу очнулся, дышишь. Обыкновенно с такими, как ты, тянут до последнего.

— Почему? — сипло отозвался Пьетро.

— Так тяжёлых потом надо долго лечить и поднимать. И в первую очередь оперируют легких, ну и середняков, которых на ноги быстро поставить можно… и снова в бой отправить, —