Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

Рудольф не двинулся. Он сразу прикинул расстояние до жандармов и оберста и то, как все они стояли. Карабин сейчас бесполезен: пока снимешь его с плеча, приведёшь в положение для стрельбы и дошлёшь патрон, два МП-40 напротив успеют дать очередь.

Рудольф медленно поднял правую руку к плечу, взялся двумя пальцами за ремень и начал стягивать его вниз. Ремень шуршал по сукну шинели. Обер-фельдфебель чуть довернул МП-40. Штольц смотрел не мигая.

Карабин медленно сошёл с плеча. Рудольф, удерживая его за ремень, замер, будто испытывая терпение жандармов.

— Без глупостей, Фогель, — не выдержав, проговорил Штольц, в руке его, как у ловкого фокусника, неизвестно откуда появился пистолет. Ствол глядел Рудольфу в живот.

— Одно неловкое движение с вашей стороны, — всё так же спокойно продолжал полицейский, — и я выстрелю вам в живот. Это очень неприятно, а умирать будете долго.

Такого пистолета Рудольф прежде не видел. Небольшой, из светлого металла, с мелкой насечкой на затворе — оружие скрытого ношения. Возможно, личное.

Но сопротивляться Рудольф и не собирался. Он уже просчитал и понял, что шансов нет. Вот только хотелось почему-то не показать им страха. Потому он и позволил себе немного потянуть время, посмотреть, насколько крепки нервы его конвоиров. Судя по тому, как подобрались жандармы, пощекотать нервы получилось. Хотя и самому Рудольфу этот поступок показался странным. Ещё несколько месяцев назад он послушно выполнял любой приказ и даже представить не мог, что станет вот так стоять под направленными на него стволами и всерьёз прикидывать, кого можно успеть достать первым.

Мать когда-то говорила ему:

— Руди, ты мягкий и добрый человек. Но весь в отца. Вас обоих лучше не доводить.

Что именно она имела в виду, Рудольф тогда не спрашивал. Да и не слишком верил — просто хотела мама похвалить, а вышло как-то странно и не очень понятно. Теперь, пожалуй, он понял, о чём это она.

Отец бы удивился.

Рудольф сдал карабин. Подошедший жандарм снял с рядового ремень и забрал каску.

— Следуйте с нами, — приказал Штольц.

Повели его через двор, к машине. И по дороге Рудольфа всё больше занимала одна тревожная мысль. О том, что его забрали, в доме Потапова никто не узнает. Исчез человек и исчез. Подумают, убили. Или сбежал. Сообщить бы им, да как теперь сообщишь…

— Герр зольдат! Гельд! (Господин солдат! Деньги!)

Наперерез конвою, придерживая съехавший на глаза картуз, нёсся чумазый мальчишка.

— Дяденька! А деньги⁈ За десять чисток не заплатил, а сам уезжать собрался⁈

— Меня задержали, оборванец, — отозвался Рудольф с самым отчётливым презрением, какое был способен изобразить. — А ты со своими медяками лезешь.

— А кто ж заплатит-то? — не унимался мальчишка, семеня рядом.

— Когда выпустят, тогда и заплачу.

— А когда выпустят?

— Скорее всего, никогда. Пошёл вон!

Рудольф даже замахнулся, примериваясь отвесить подзатыльник, но мальчишка ловко увернулся, будто ждал подвоха.

Отыграно всё было так, что ни одна душа во дворе не усомнилась. Прислуга клянчит своё, солдат его гонит. Дело привычное. Платили чистильщику сапог немцы не всегда, а то и вовсе награждали вместо монеты тумаком. Такова была порода «победителей», считавших себя самой культурной нацией в мире.

Странное дело, подумал Рудольф. Убивать сослуживцев меня совесть не гложет. А обидеть пацана, пусть и понарошку, отчего-то с трудом рука поднялась.

Его усадили в машину, всё так же между жандармами, и увезли.

Андрюшка долго смотрел вслед. Потом почуял на себе взгляд и обернулся. У крыльца стоял полковник. И смотрел он не вслед машине, а прямо на мальчишку.

Андрюшка свою роль не забыл: скривился, шмыгнул носом и плюнул вслед уехавшему автомобилю, будто по-своему проклял. Полковник постоял ещё немного, развернулся и ушёл в здание.

Из дома Потапова Андрюшка вернулся сюда только вчера. Таскал воду на кухню за миску горячего, подносил дрова к печам и по-прежнему начищал сапоги. И смотрел.

* * *

В дом Потапова мы вернулись втроем. Я, Леший и Ванька, а пленного Вилли нельзя было тащить с собой. Если потом придется его обменивать на Пьетро, немец не должен знать про секретный лаз. Оставили его в надежном, как мне казалось месте.

И вот мы дома. Нас обнимали, тискали, хлопали по плечам. За Ваньку я даже испугался — ему после плена и побоев лишний раз рёбра трогать бы не следовало. И вот спасенного Морячка сгребли в охапку и уже собрались качать, но он отбился, ругаясь и смеясь одновременно. Леший от объятий пятился бочком, словно от чумы, однако достали и его. И тогда даже он, не выдержав, принялся скалиться во весь рот.

— А итальянец наш где? — опомнившись, спросили сразу с нескольких сторон. — Неужто?..

— Живой, — ответил я. — Ранен только здорово. В надежном месте.

Подробностей всем не стал рассказывать, разве что Прохорову доложу.

За наше отсутствие у Дома тоже приключились потери. В ходе очередной атаки убило двоих: Дубовика, который вечно выменивал махорку, и молчаливого пулеметчика Кравцова, который то и дело хвастался своей серебряной трофейной ложкой. Обоих схоронили ночью во дворе, прямо у стены, рядом с теми, кого дом уже потерял до них. Там уже образовалась маленькое кладбище Дома Потапова.

Мы помолчали, сняв шапки, а потом пошли в общий зал. У лестницы меня и перехватил Прохоров. Стиснул руку в своей, тряс и несколько секунд разглядывал с головы до ног, словно проверял, всё ли на месте.

— Живой, чертяка. Ну, здравствуй. Отсыпайся, завтра пойдёшь к ротному в командный пункт. Приказано явиться, как объявишься.

— Иваненко?

Лицо Прохорова сразу изменилось.

— Убило Иваненко.

Мы снова помолчали.

— Новый теперь у нас ротный, — продолжил Прохоров, и в глазах у него вдруг появилась хитринка. — Вот он на тебя посмотреть и хочет.

— Кто?

— Увидишь. И группу свою снайперскую прихвати всю. На неё тоже поглядеть желают.

Группа моя, к счастью, тоже была уже дома. Алия, Гришка Демидов и Саян Чаптыков после того, как прикрыли нас из заброшенной школы, благополучно отошли под шумок, до темноты пересидели в развалинах и прошлой ночью вернулись через лаз. Все трое целые.

Алия при виде меня расплылась в улыбке, но тут же сделала строгое лицо. Гришка вцепился в руку обеими ладонями и тряс так, будто я