Призрак Сталинграда 5 - Рафаэль Дамиров

Штефан приподнялся на здоровом локте и кивнул на пустую койку через проход. — Вчера вон там лежал Эмиль, сапёр. Живот распорот. С полудня ждал своей очереди на операцию. К вечеру умер. Зато троим на руки и ноги операции сделали, эти через месяц обратно в часть. Понял закономерность?

— Не придумывай, Эмиль был в болевом шоке, — глухо заворчал Йозеф. — Его нельзя было резать, доктор так сказал.

— Нельзя или невыгодно? Сам увидишь, когда привезут очередного тяжелого. — Штефан нахмурился. — И кто потом станет разбираться, почему до него не дошли руки?

Правда была в его словах или окопная тоска, Пьетро не знал. Но если Штефан не врет, то фортуна на стороне Пьетро сегодня. Его-то самого прооперировали быстро, а ранение, судя по всему, явно не из категории «легких». Кто-то сильно постарался, чтобы его приняли первым. Кто и почему, вот вопрос.

— Ну чего молчишь, новенький? Как тебя зовут?

Итальянец снова тронул спасительный жетон на груди и кашлянул.

— Не соображаю я после эфира, — пробормотал он и отвернулся к стене. — Дайте отлежаться.

Немцы пока что только посмеялись, что новенький не в духе, и отстали.

Пьетро полежал, собираясь с силами, и через некоторое время попробовал встать. Разведать выходы, прикинуть, где двери, что за коридор и куда ведет. Он приподнял корпус. Тут же замутило. Во рту стало сухо, как в пустыне. Сердце заколотилось часто, по спине пополз холодный пот, а под лопаткой заныло толчками, в такт сердцу. Перед глазами поплыли жёлтые пятна, и он осел обратно на матрас. Тут же подошла сестра, бережно чуть надавила на здоровое плечо и уложила.

— Лежите! Ещё раз дёрнетесь, и снова закровит. — Она отогнула край одеяла, проверила повязку и укрыла его заново.

— Воды, — проговорил Пьетро. — Можно?

— Сейчас принесу. Пить можно, вставать нельзя.

А потом двухстворчатую дверь палаты распахнули настежь и внесли носилки с очередным раненым.

Санитары тащили их на руках, каталок в здешнем хозяйстве не водилось. На носилках лежал раненый с замотанной головой. Повязка его пропиталась кровью и была закопчена по краю, будто человека сначала перевязали, а уж потом вынули из огня или дыма.

— Кого несёте? — спросил Штефан.

— Связист штабной, — отозвался один из санитаров.

Дежурный врач указал на койку у стены, ту, что освободилась от сапера, и раненого переложили туда. Над койкой подвесили стеклянную бутылку с раствором, а резиновую трубку от неё вывели к руке. Врач склонился над ним, приподнял ему веки, поглядел на зрачки, ощупал голову.

— Рвота была? — спросил он санитара.

— Не видал, господин ассистенцарцт. Наверное, нет, он же без сознания.

— Наблюдать. Очнётся, доложите.

Транспортную повязку сняли. Под ней, над самым виском, открылась рваная рана: кожу рассекло осколком, крови натекло много. Рану промыли, наложили свежий бинт, обтёрли щёки и лоб от копоти и крови.

И Пьетро, скользнув по этому лицу взглядом, обмер.

Он знал этого человека.

Телефонист. Вернер Кнауф, с того самого командного пункта, при котором Пьетро служил переводчиком до своего побега и перехода на сторону Красной армии. Кнауф вечно горбился в углу над своим аппаратом, и Пьетро сотню раз проходил мимо него, когда его вызывали к пленным. Кнауф знал его в лицо, знал его голос, а самое главное — знал, что переводчик итальянец. Как связиста занесло сюда, непонятно, да и не так важно…. Теперь он лежал в десяти шагах, и хуже места для встречи было не придумать.

Стоит связисту очнуться и повернуть голову, и легенде фельдфебеля конец. И не только легенде.

Пьетро медленно, не показывая тревоги, отвернулся к стене. Взбил под щёкой подушку, подтянул её выше, загораживаясь, и горько пожалел, что бинты у него на спине, а не на лице. Лицо у него было открыто, всё, целиком. Он лежал, вжавшись в подушку, слушал, как за спиной устраивают Кнауфа, и ждал, что вот-вот тот застонет, откроет глаза и всё увидит. И узнает его даже со спины…

* * *

Вскоре в палату вошел врач. Судя по осанке и неторопливой походке — кто-то из руководства госпиталя. Так подумал Пьетро и не ошибся.

Врач скользнул по Пьетро взглядом, кивнул, шагнул ближе. Придвинул табурет и сел напротив Пьетро. Пьетро напрягся и по старой привычке сунул руку под подушку, где обычно держал пистолет, еще там, дома, в Турине.

— Давайте проверим пульс, — сказал доктор негромко и взял его за запястье. Помолчал, считая. — Так. Хорошо. Температуру после измерим. Пить вам теперь можно и нужно, сестра принесёт графин, поставит на тумбу.

Обычные докторские слова для чужих ушей. Санитар прошёл мимо, а врач вдруг наклонился ниже и перешел на шепот.

— Слушайте меня внимательно, я доктор Виммер. Отныне вы Эрнст Мельцер, фельдфебель. Это ваше имя, привыкайте к нему теперь же. Пулю из вас я достал, будете жить. — Он выдержал паузу. — И не принимайте это за заботу. Я буду честен… Пока вы живы, жив мой сын. Поэтому в вашем здоровье я заинтересован сильнее, чем вы можете себе представить.

Сын этого врача — заложник? Пьетро еле сдержал улыбку. Всё встало по местам. Вот, значит, чья работа. Значит, всё-таки Скрипач. И как же он это провернул…

— Какие у вас будут вопросы? — врач, хоть и был невозмутим, всё ещё старался говорить потише.

Пьетро и сам ответил шёпотом, на грани выдоха.

— Тот новенький, — итальянец незаметно кивнул на вновь прибывшего без сознания. — Он меня знает. Может раскрыть, когда очнется.

— Переведу его в другую палату. Смотрите, не выходите в коридор.

— А если он забредет сюда к кому-нибудь?

— Отдельной палаты у меня нет, — сказал Виммер. — Но этой ночью освободится одна койка за этой перегородкой, к которой без моего разрешения подходить нельзя…

Пьетро проследил за его взглядом. Там и вправду был отгорожен отдельный закуток.

— Сегодня ночью его увозят. На аэродром, дальше самолётом в тыл.

* * *

А ночью с аэродрома Питомник поднялись два транспортных «юнкерса», трёхмоторные Ю-52.

Рейс поставили на ночь. Борты привезли на фронт груз и обратным ходом забирали раненых. На обратный рейс погрузили тех, кого врачебная комиссия отправила в тыл на излечение: несколько лежачих, десяток ходячих, среди них двое штабных офицеров.

Взлетели. В брюхе головной машины было тесно и холодно. Гофрированная обшивка мелко дрожала от работы трёх моторов, их