"Фантастика 2026-84". Компиляция. Книги 1-21 - Агатис Интегра

Но это не всё. Он знал, что за мной кто-то стоит. Он не дурак. Вместо того чтобы убрать меня, он решил меня использовать. Как де Мескита решил использовать Жака и Дюваля. Через меня теперь можно кормить дезинформацией тех, кто ими интересуется. Я стану проводником. Понесу своим хозяевам то, что ван Лоон захочет передать.

Своим хозяевам. Я усмехнулся. У меня слишком много хозяев. Надо с этим что-то делать.

Ещё один вариант, как меня мог бы использовать ван Лоон — в качестве ложной мишени. Когда им понадобится отправить что-то в Амстердам. Что-то очень важное. Они отправят не одного курьера, нескольких. Только один будет настоящий. Остальные — такие же болваны, как я.

Ну и последнее, самое простое. Если переговоры пойдут не так, если испанцы провалятся, или статхаудер узнает слишком рано, ему понадобится тот, на кого можно свалить всё. Чужак, гугенот, который занимается подозрительными делишками. Идеальный козёл отпущения. Моя роль будет убедительной, потому что я сам буду верить, что я участник заговора.

Я посмотрел на луну. Она стояла высоко, небо было чистым, без облаков. Ветер шевелил траву у порога, и было слышно, как в лесу шумит ручей.

Я подвёл свой итог по ван Лоону. Он решает несколько задач одним ходом. Его риск оправдан — без него ни одна из задач не решается. Я для него — тупая пешка, расходный материал. А он — старый опытный лис, который привык просчитывать ходы наперёд. Ничего личного.

Я встал, потянулся. Спина затекла от долгого сидения. Прошёл через двор к калитке, отворил её. Тропинка вела вниз, к ручью. Я спустился, зачерпнул воду рукой. Вода была холодная, с горьковатым привкусом прелых листьев. Я умылся, провёл мокрыми пальцами по шее, по затылку. Голова стала ясной.

Вернулся в дом, запер дверь изнутри. Снял сапоги, положил их у порога. Расстелил на лавке плащ, который взял из Льежа, лёг на него. Под голову подложил свёрнутую куртку. В доме пахло сыростью, и ветер гулял под крышей, задувая в щели между ставнями.

Я закрыл глаза. Завтра утром вернусь в Льеж, как обычно открою контору, разберу почту. Жака не будет, и это даже хорошо. Я буду ждать своего часа. Лошадь фыркнула в сарае и затихла. Я уснул.

Рано утром я вернулся в контору. Дюваль появился на пороге, когда я раскладывал утреннюю почту. Я не слышал, как он подошёл — просто поднял голову, а он уже стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на пустой стул Жака.

— А где наш друг? — спросил он. Голос у него был мягкий, вкрадчивый, как у человека, который спрашивает, который час, хотя на самом деле ему нужно совсем другое.

— Уехал, — сказал я, не поднимая головы. — Кажется, у него заболела мать.

— У Жака не было матери, — Дюваль вошёл в комнату, сел на стул Жака, положил руки на стол. — Он сирота. Я знаю, потому что он сам мне рассказывал. Долго рассказывал, со всеми подробностями. У него была привычка рассказывать долго. Вы замечали?

— Не особенно.

— А я замечал. Он мог рассказывать о своём детстве часами. О том, как его отдали в услужение, как он сбежал, как попал к мадам Арманьяк. Он был хорошим рассказчиком. Мне будет его не хватать.

Дюваль замолчал, глядя на пустой стул перед собой. Потом перевёл взгляд на меня.

— Я когда-то в детстве сбежал от собаки, — сказал он. — Нет, не так. Собака сбежала от меня. Я её нашёл, привёл домой, а она ушла. И я до сих пор иногда думаю — где она? Жива ли? Помнит ли меня? Глупо, правда? Собака — она и есть собака. Но я её ждал. Долго ждал. Может быть, я её до сих пор жду, представляете?

Он помолчал, разглядывая свои руки.

— В Париже, — продолжил он, — я видел человека, который торговал эхом. Он продавал его в банках. Представляете? Приходишь к нему, он открывает банку, и ничего не происходит. Потому что эхо живет пока банка закрыта, но его не слышно. Но ты всё равно покупаешь, потому что хочешь верить хоть во что-то. Жак был моей банкой. Теперь банка пуста.

— Вы пришли поговорить о Жаке? — спросил я.

— Я пришёл спросить, где Жак, — Дюваль посмотрел на меня спокойно, без напряжения. — Вы сказали, у него заболела мать. У него нет матери. Значит, он уехал по другой причине. Или не уехал вовсе. И это меня беспокоит. Не только потому, что он был хорошим парнем. А потому, что в моей профессии, когда люди начинают исчезать, это значит, что здесь становится очень опасно.

Он вытащил из кармана табакерку, открыл, понюхал, но не щепотку, а так, для порядка. Закрыл, убрал обратно.

— Вы знаете, я ведь не просто так к вам пришёл, — сказал он. — Вы тоже хороший парень, честно. Вы мне нравитесь. Я мог бы спросить у соседей, у хозяина постоялого двора, у той женщины, что торгует рыбой на набережной. Но я пришёл к вам. Потому что вы — последний, кто его видел. Вы — человек, который сидит с ним в одной комнате. Вы — тот, кто должен был заметить, что с ним что-то не так.

— Послушайте, Дюваль, старина. Ничего я не заметил, — сказал я.

— И вот это меня беспокоит ещё больше, — Дюваль вздохнул. — Вы не заметили. Я не заметил. Никто не заметил. Значит, мы все перестали замечать то, что происходит у нас под носом. А это плохой знак. Очень плохой.

Он встал, прошёлся по комнате. Остановился у окна, посмотрел на улицу.

— Вам не кажется, что Льеж стал каким-то душным? — спросил он, не оборачиваясь. — Я не про погоду. Про воздух. Такой воздух бывает перед грозой, когда всё замирает и ждёт. Ждёт, когда ударит. И ты тоже ждёшь, хотя не знаешь, куда ударит. И от этого становится только хуже.

Он повернулся ко мне.

— Знаете, я бы на вашем месте уехал, — сказал он. — Не потому, что я за вас беспокоюсь. Хотя это тоже. Но вы — человек, который сидит в этой конторе, разбирает письма, смотрит на пустой стул. Вы из тех, кто может не заметить, что гроза уже началась. А когда заметите, будет поздно.

— Это всё очень интересно, но, знаете, у меня дела, — сказал я.

— Дела, — он усмехнулся. — У всех дела. У Жака вот тоже были дела. А теперь он исчез, и никто не знает, куда. Может быть, он в Кюрасао. Вы бывали