Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

Смотрел на воду.

Колесо вращалось за бортом. Чух-чух-чух. Ритмично. Мерно.

Вода бурлила вокруг лопастей. Брызги летели.

Оно работает. Пусть несовершенно и некрасиво, но работает.

Завтра испытаем на ходу. Посмотрим, хватит ли силы тянуть баржу против течения. Если хватит — мы готовы к прорыву. Если нет…

Глеб во мне прервал: 'Хватит. Не накручивай. Ты сделал всё правильно. Зверь работает. Это главное. Остальное — мелочи. Верь в расчёт. Верь в себя.

Я кивнул.

«Да. Верю».

Солнце садилось. Небо краснело.

Зверь работал. Дышал паром. Крутил колесо.

Дракон жил.

Завтра мы посадим его на цепь. Проверим, может ли он тащить.

А послезавтра — спустим с цепи.

И пойдём в бой.

Через полчаса Кузьма вылез из трюма. Лицо закопчённое, мокрое от пота. Но в глазах — огонь.

— Держит, — сказал он. — Всё держит. Швы, обручи, толкач, расширитель. Всё работает. Напор надежный. Сотрясение терпимое.

Он сел рядом со мной:

— Мирон. Мы построили работающего парового Зверя. Это… это больше, чем победа. Это чудо.

Я посмотрел на него:

— Не чудо. Искусство. Твоё искусство. Ты мастер, Кузьма. Настоящий мастер.

Кузьма улыбнулся слабо:

— Мы оба мастера. Ты — головой. Я — руками. Вместе мы сделали невозможное.

Мы сидели молча. Слушали, как Зверь дышит внизу.

Чух-чух-чух.

Сердце дракона билось.

Ровно. Сильно.

Живое.

Кузьма встал:

— Останавливаю. Дам ему остыть. Завтра с утра — на воду. Полное испытание.

Он спустился в трюм. Через минуту звук прекратился.

Чух-чух-чух… чух… чух…

Тишина.

Колесо остановилось.

Дракон заснул.

Но он был жив. И завтра проснётся снова.

Я остался на палубе. Один.

Смотрел на звёзды.

Мы сделали первый шаг. Зверь работает. Завтра — второй шаг. Испытание на ходу. Послезавтра — третий. Прорыв заслона. Три шага до победы или до смерти.

ЯПошёл к деревне.

Нужно было поесть. Хоть что-то. Завтра понадобятся силы.

Дракон жив. Сердце бьётся. Осталось научить его летать. Против течения. Против ветра. Против смерти.

Завтра начинается полёт.

Алексанедр Колючий

Водный барон. Том 4

Глава 1

Шестнадцатый день блокады начался не с пения птиц и не с лучей солнца, пробивающихся сквозь слюдяное оконце землянки. Он начался со звука.

Тяжёлый, глухой, шаркающий звук. Шрррх… Шрррх… Будто кто-то огромный и невидимый волочил по сырой земле мертвое тело.

Я открыл глаза. Сон слетел мгновенно, как сухая шелуха, оставив после себя лишь привычную, въевшуюся в подкорку настороженность. Рука сама скользнула под подушку, набившуюся соломой, пальцы сомкнулись на рукояти ножа.

В землянке было сыро и холодно. Утренняя речная стынь пробиралась даже под овчинный тулуп, которым я укрывался. Рядом, на соседних лавках, спали мои люди — Никифор, Анфим, Егорка. Их дыхание вырывалось изо ртов белыми облачками пара, оседая инеем на грубых бревнах стен.

Живот привычно скрутило спазмом. Голод. Он стал нашим постоянным спутником в последние дни. Запасы муки в Малом Яре подходили к концу, рыбалка под прицелом авиновских лучников стала занятием для самоубийц, а подвоз продовольствия был перерезан блокадой. Мы ели один раз в день — пустую похлебку из крапивы и мелкой рыбешки, да кусок черствого хлеба размером с ладонь.

Я сел, растирая лицо ладонями, пытаясь прогнать остатки тяжелой дремоты. Мышцы ныли после вчерашней работы — мы весь день укрепляли настил на барже, таскали бревна, ковали скобы. Тело Мирона Заречного стало крепче, жилистее, но даже оно имело пределы.

Звук снаружи повторился. Шрррх… Шрррх…

Теперь я узнал его. Это был не враг. И не зверь.

Это была надежда.

Я быстро натянул сапоги, накинул на плечи зипун и толкнул низкую дверь, обитую войлоком.

Утро встретило меня густым, как молоко, туманом. Река курилась, скрывая противоположный берег. Мир казался серым, призрачным, выцветшим. Но в этом сером мареве, у самой воды, кипела жизнь.

Возле нашей баржи, которая черной громадиной нависала над мостками, суетились люди. Серапион, мой верный десятник, и двое братьев-плотников катили по дощатому настилу мешки. Огромные, пузатые тюки из грубой, почерневшей от времени рогожи. Они были тяжелыми — доски под ногами людей прогибались и жалобно скрипели, грозя переломиться.

— Осторожнее! — сдавленно шипел Серапион, упираясь плечом в бок мешка. — Не кантуй так резко! Рассыплешь — сам по зернышку собирать будешь! Это тебе не овес, дурья башка!

— Тяжелый, зараза… — кряхтел младший из братьев, Гаврила, вытирая пот со лба рукавом. Лицо его было перепачкано черной пылью.

Я спустился к воде. Влажный воздух холодил кожу, но внутри меня начинал разгораться азарт. Тот самый, инженерный, производственный азарт, которого мне так не хватало в этом мире мечей и магии.

— Привезли? — спросил я, подойдя к десятнику.

Серапион вздрогнул и обернулся. Вид у него был измотанный. Красные от недосыпа глаза, всклокоченная борода, в которой застряла угольная крошка, делая его похожим на вылезшего из преисподней черта.

— Мирон Игнатьич… — он выдохнул, опираясь на мешок. — Привезли. Два возка, как и велел. Еле протащили через дальний волок, чтобы авиновские разъезды не заметили. Лошади чуть не пали.

— Какой уголь? — перебил я, подходя к ближайшему мешку.

— Кузнецовский. Данила-углежог божился, что лучший. Из березы и дуба, томленый в ямах без воздуха три недели. Звонкий, говорит, как стекло.

Я развязал горловину мешка. В нос ударил резкий, сухой запах углерода. Я запустил руку внутрь, ощущая приятный холод и твердость кусков. Вытащил один на свет.

Уголь был крупный, черный, с характерным синеватым отливом на сколе. Я сжал его в кулаке — он не рассыпался в пыль, а лишь хрустнул. Хороший выжиг. Плотный. Такой будет давать жар долго и ровно, а не вспыхнет как солома.

В этом мире еще не знали каменного угля. Антрацит, коксующийся уголь — всё это лежало глубоко в недрах земли, ожидая своего часа. Здесь топили дровами. Но дрова для моей машины не годились. Слишком низкая теплотворная способность, слишком много влаги, слишком нестабильное горение. Чтобы поднять давление до рабочих пяти атмосфер на дровах, мне пришлось бы забить ими весь трюм и подкидывать каждые пять минут.

Уголь — другое дело. Это концентрированная энергия леса.

— Сколько здесь? — спросил я, отряхивая черную пыль с ладони.

— Пятьдесят пудов, — отчитался Серапион. — Двадцать здесь, еще тридцать парни сейчас дотаскивают от телег. Данила всё отдал, подчистую выгреб из ям. Говорит — сами жечь будем, если не получится.

Пятьдесят пудов.