Башни Латераны 5 - Виталий Хонихоев

— Наконец мы говорим серьезно… — она присела на край ямы. — расскажи мне все, что тебе известно о… обо мне. И о ней.

— О тебе мне известно не так уж и много. Все что я знаю, это то, что ты — наш окончательный судья. Истинное Дитя, которое должно прожить жизнь и вынести вердикт — готов ли этот мир к возвращению Древних. Это все. Что же до Беатриче… я уже рассказал тебе все, что знал. Помнишь, как мы путешествовали из Стеклянной Пустоши в Тарг? Все это время я не замолкал, рассказывал тебе все про Беатриче.

— … ты рассказал не всю правду.

— Может быть. Но человеческий ум так устроен — мы забываем плохое и помним хорошее. Или наоборот… со временем наши воспоминания меняются.

Наступила тишина. Лео смотрел вверх на пронзительно синее небо и думал о том, что день выдался хороший. Умирать не хотелось, хотелось жить, если бы ему дали шанс он бы обязательно исправил все… прекратил прятаться, ведь от смерти все равно не спрячешься. Выпрямился во весь рост. Освободил бы магистра Элеонору. Нашел способ снова поднять Алисию. Вернул себе кота Нокса. Помог бы своей семье… как там Мильна и мама? Что с отцом?

— … скажи — она на самом деле была твоей девушкой? — звучит мягкий голос. Он задумывается.

— … нет. Тут я соврал, — отвечает он.

— Зачем? — тихий шелест листьев.

— Не знаю. Наверное, я хотел бы чтобы мы с ней были парой. Она всегда меня привлекала. — признается он: — и для нее тот раз в каюте — был просто развлечением. Наверное, я не мог этого принять. Не знаю.

Тишина.

Синее небо над головой.

Шшшштт. Лопата вонзилась в землю. Комья посыпались сверху. Он ничего не сказал. Знал, что ничто уже не изменит ее решения. Комья земли падали сверху, тяжелым грузом, словно ватное одеяло — придавливали ноги. Это было бы даже приятно, если бы не ужас от мысли что будет дальше…

Шшшштт… звуки прекратились. Она остановилась? Что-то темное перекрывает ему поле зрения… доски. Она приладила несколько досок поверх его головы. Зачем?

Он вздохнул. Ну, конечно. Если бы она просто засыпала его землей — он бы задохнулся тотчас. Этого слишком мало, всего лишь несколько минут агонии… но если она приладит доски и даст ему возможность дышать… то он промучается куда дольше. Так же, как и она в том саркофаге.

— Беа⁈ — кричит он, напрягая все тело, возясь под слоем земли, которую она насыпала сверху на ноги и тело: — Беа! Я не хотел… так! Я думал, что ты мертва!

Шшшшшттт…

— Беа! Дай мне возможность умереть нормально! По-человечески!

Шшшшштт…

— Пожалуйста!

Комья земли забарабанили по доскам сверху.

— Беа! Твою… выпусти меня! Перережь глотку! Ну же! Дай мне нож! Мой нож!

Шшшштт — откуда-то сверху. Его окружила темнота, звуки стали глуше…

Темнота. Не такая, к которой привыкаешь — не темнота комнаты с закрытыми ставнями, не темнота подвала, где глаза через минуту начинают различать очертания. Другая. Абсолютная, плотная, давящая со всех сторон. Темнота, у которой есть вес.

Земля пахла сыростью и гнилью, тяжёлой, осенней гнилью, хотя на дворе было лето. Странно, о чём думаешь когда тебя закапывают заживо. О запахе земли. О том, что летняя земля пахнет иначе, чем осенняя. Отец рассказывал — хорошая земля пахнет хлебом. Эта хлебом не пахла. Эта пахла могилой, потому что могилой и была.

Доски над головой — близко, в ладони, может в полторы. Он попробовал приподнять — бесполезно. Земля сверху, много земли. Он слышал, как она сыпалась, слой за слоем, слышал этот проклятый звук — шшшштт, шшшштт — и считал. Считал удары лопаты, как считают удары колокола на похоронах.

Дышать было можно. Пока. Щели между досками пропускали воздух, немного, но достаточно чтобы не задохнуться сразу. Она знала, что делала. Конечно знала — она же пережила то же самое, только хуже, потому что в саркофаге щелей не было. В саркофаге воздух кончался быстрее. В саркофаге она умирала по нескольку раз в день.

А он — будет умирать один раз.

Сперва было нормально. Первые… сколько? Минут? Он не знал. Время в темноте не существует, время — это свет, движение, звуки. А тут — ничего. Только его дыхание и стук сердца. Так вот что она слышала в том саркофаге. Своё дыхание и стук своего сердца. Снова и снова. Пока дыхание не прекращалось.

Он пошевелил руками. Ремни врезались в запястья, мокрые от пота. Или от крови — он не мог определить в темноте. Пальцы онемели. Ноги — тоже, придавленные землёй, которую она насыпала до того, как положила доски. Он мог двигать головой. Мог чуть-чуть шевелить плечами. Всё.

Лео закрыл глаза. Потом открыл. Разницы не было никакой.

Потом стало хуже. Не сразу — постепенно, как накатывает тошнота. Сперва — мысль. Простая, ясная, холодная: я здесь умру. Не «я могу здесь умереть», не «есть вероятность» — нет. Я. Здесь. Умру.

Он знал это и раньше, конечно. Знал когда она копала яму. Знал когда она сбрасывала его вниз. Знал когда первые комья земли посыпались на ноги. Но знать и понимать — разные вещи. Знать — это голова. Понимать — это когда всё тело вдруг осознаёт, каждая мышца, каждая кость, каждый кусочек кожи, что выхода нет. Что чуда не будет. Что никто не придёт.

Никто не знает где он. Рудольф думает, что он в лесу, ждёт ночи. Кристина уехала с телегами. Лудо махнул рукой — «удачи, Виконт». Йохан начал рассказывать очередную историю про свою деревню. Они все живут, дышат, двигаются, и никто из них даже не подозревает что он лежит в метре под землёй, связанный, в темноте, и воздух кончается.

Воздух. Он стал думать о воздухе и сразу пожалел об этом. Потому что стоило подумать — и дышать стало труднее. Не потому, что воздуха стало меньше. А потому что тело почувствовало приближение смерти. Воздуха ограниченное количество. Каждый вдох — минус. Каждый вдох приближает к последнему. И ты не знаешь какой из них — последний.

Не думай о воздухе. Не думай о воздухе. Не думай о…

Он задышал чаще. Это было неправильно, он понимал, что неправильно, нужно дышать медленно, ровно, экономить, но тело не слушалось. Тело