Башни Латераны 5 - Виталий Хонихоев

Он уже пошел ей навстречу, так он сказал. Да, так и было. Она уже привыкла к тому, что любой, у кого в распоряжении оказалась пластина управляющего амулета — становился ее Хозяином и мог делать с ней все что захочет. К счастью или, к сожалению, желания у всех Хозяев были одинаковыми. Днем она Цепной маг, сжигающий еретиков во славу Церкви, а ночью…

Она открыла рот — сама не зная, что собирается сказать. Может быть, про боны. Может быть, что-то другое. Но полог шатра откинулся и вошла Агнесса.

От неё пахло свежим сеном и лошадиным потом. Ряса была в пятнах, белый клобук сбился набок, седые пряди прилипли ко лбу. Она выглядела так, словно не с фуражирами торговалась, а лично таскала тюки с сеном.

— Фураж будет к утру, — сказала она, садясь на свободный стул. Села тяжело, выдохнула через зубы, видимо пережжённые каналы давали о себе знать Элеонора сталкивалась с таким. Еще несколько месяцев покоя и все восстановится, но Преподобная Мать не дала себе времени на отдых. Двигается осторожно, экономно, так двигаются маги после сильного истощения. Тело помнит боль и бережёт себя, даже когда разум приказывает не обращать внимания.

— Местный староста заломил тройную цену. Пришлось напомнить ему о десятине.

— Серебром бы платить, а не бонами, — сказала Элеонора. И замерла, поражённая тем, что сказала это вслух. Верди посмотрел на неё. Агнесса тоже. Тишина — секунда, две.

— Продолжайте, магистр, — сказал Верди. Голос ровный, без нажима. Так говорят, когда не хотят спугнуть.

— Боны обналичивают в городе. — Элеонора сглотнула. Пальцы сжали пластину крепче. — Десять дней с момента предъявления. Крестьянину нужно до города добраться, там ждать, каждый день — расходы на постой, на фураж для своей лошади. А дома поле стоит, сейчас каждый день на счету. Проще спрятать сено и ждать, пока вы уедете.

Верди хмыкнул. Коротко, без улыбки.

— И что делать?

— Выписать боны с запасом. Процентов десять сверху. Перекупщик в городе обналичит их за вас, останется в прибыли. Вы получите серебро. Серебром платить крестьянину — он не откажет. Все довольны. Сейчас — выписывать боны в двойном размере, чтобы покрыть расходы крестьянина на поездку в город. И с тем фуражом что вам сейчас продадут осторожней, наверняка гниль подсунут. Лучше сразу скажите, что вдвойне заплатите… по-доброму.

Агнесса посмотрела на Верди. Верди вздохнул и сжал переносицу пальцами.

— Хорошо, — сказал он. — Значит так и сделаем.

Он взял со стола связку бумаг, ту самую, перевязанную бечёвкой, и положил перед Агнессой. Та посмотрела на связку, потом на Верди.

— Пустолианская Ересь, — сказал он. Агнесса не притронулась к бумагам. Сложила руки на столе и откинулась на спинку походного кресла из парусины. Поджала губы.

— Я прочитала твою копию, — сказала она. — Дважды.

— И?

— Бред. — Она помолчала. — Опасный бред. За такое раньше сжигали, а сейчас в эпоху гуманизации — клеймят и в ссылку.

— Это не ответ.

— Это единственный честный ответ, Томмазо. Трактат написан человеком, который либо был безумен, либо имел доступ к источникам, которых больше не существует. Половина текста — невнятные пророчества, которые можно натянуть на что угодно. Четверть — космогония, противоречащая учению Церкви настолько, что я понимаю почему Конгрегация его сожгла. И оставшаяся четверть…

— Оставшаяся четверть? — Верди наклонился вперёд.

— Оставшаяся четверть такой же бред, но страшный. Опасный бред, — сказала Агнесса ровно. — Потому что совпадает с тем, что я видела собственными глазами.

Элеонора слушала. Молча, не шевелясь. Но что-то внутри сдвинулось — как шестерёнка, которая долго стояла без движения и вдруг зацепила соседнюю.

— Расскажите мне, — сказала она. — Если вы правда хотите, чтобы я помогла — расскажите.

Верди и Агнесса переглянулись. Короткий взгляд — из тех, что бывают между людьми, которые хорошо знают друг друга, не один пуд соли вместе съели.

— Трактат описывает цикл, — начал Верди, расстилая карту шире, сдвигая кубки и хлеб. — Древние — кем бы они ни были — покинули этот мир давно. Очень давно. Настолько давно, что от них не осталось ничего, кроме обрывков легенд и руин, которые мы даже не всегда распознаём как руины.

— Например Башни, — вставила Агнесса. — Это конечно не совсем руины, они прекрасно сохранились и поныне никого внутрь не пускают, но все же…

— В том числе. — Верди кивнул. — Трактат утверждает, что Древние не просто ушли. Они оставили… стражей. Сущности, которые должны были подготовить мир к их возвращению. Восстановить то, что было разрушено. И когда работа будет завершена — подать сигнал.

— Истинное Дитя, — сказала Элеонора. Она вспомнила первый вечер, обрывки слов Агнессы, которые тогда не складывались в картину.

— Одно из них. — Верди провёл пальцем по карте. — Трактат говорит о нескольких… инструментах, которые Древние оставили. Стражи, что следят за миром. Строители, что восстанавливают. И — судья. Тот, кто должен прожить жизнь среди людей и вынести вердикт.

— Вердикт? — Элеонора нахмурилась.

— Готов ли мир, — сказала Агнесса. — К возвращению.

Тишина. Свеча оплыла, и пламя качнулось, бросив тень на карту.

— Это значит, что Истинное Дитя сейчас… — начала Элеонора.

— Где-то здесь. — Верди обвёл пальцем область на карте. — Ходит среди людей. В чужом облике, с чужой жизнью. Собирает… не знаю что. Впечатления? Опыт? Данные? Я не знаю, как это назвать. Но когда закончит, — он постучал пальцем по карте, — подаст сигнал. И тогда они вернутся.

— И Прорыв… — Элеонора посмотрела на красный кружок на карте.

— В трактате описаны признаки, предшествующие возвращению. — Верди выпрямился. — Аномалии фоновой магии. Странности с животными. Всплески демонической активности — как предвестники, как рябь на воде перед штормом. Не сам Прорыв, магистр. То, что происходит перед ним. Когда барьер между мирами начинает истончаться.

— И вы фиксируете эти признаки, — сказала Элеонора. Не спросила.

— Вторую неделю. — Он кивнул. — Всплески фоновой магии, нарастающие. Крестьяне жалуются — скотина мечется по ночам, собаки воют на пустое место. Молоко киснет, медь покрывается патиной, дети не спят по ночам. В деревне к северу колодец пересох за одну ночь, а в соседней — вода стала красной. Мелочи. По отдельности каждая объяснима.

— Но вместе… — продолжает его мысль Агнесса.