Башни Латераны 5 - Виталий Хонихоев

хотело воздуха. Тело требовало. Грудь ходила ходуном, рёбра упирались в землю снизу и в доски сверху, и с каждым вдохом казалось что стенки сжимаются, что могила становится теснее, что земля давит сильнее…

Паника пришла как волна. Не постепенно — разом. Одним ударом. Накрыла с головой.

Он рванулся. Всем телом, бессмысленно, отчаянно, как животное в капкане. Рванулся и ударился головой о доски, больно, до искр в глазах, и от этих искр стало ещё хуже, потому что на секунду он увидел свет — и тут же провалился обратно в темноту. Рванулся снова. И снова. Ремни впились в запястья, кожа лопнула, тёплое потекло по ладоням. Он выгнулся дугой, упёрся затылком в землю, попытался вытолкнуть доски — доски не шевелились. Земля не шевелилась. Ничего не шевелилось. Только он — бился в своём ящике как муха в кулаке.

Потом — крик. Он не хотел кричать, кричать глупо, крик тратит воздух, но горло решило за него.

— ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! — и голос ударился о доски и вернулся обратно, глухой, чужой, будто не его. — ПОЖАЛУЙСТА!

Никто не ответил. Земля не отвечает. Земля только давит.

Он кричал ещё. Долго или нет — не знал. Кричал пока не сорвал голос, пока в горле не стало сухо и горячо, пока крик не превратился в хрип, а хрип — в скулёж. Тихий, жалкий, животный скулёж существа, которое поняло, что его не выпустят.

Потом он перестал.

Лежал. Дышал. Слушал, как стучит сердце. Быстро, слишком быстро, так быстро что казалось — вот-вот лопнет. Но не лопалось. Сердце — упрямая мышца, оно стучит даже когда разум уже сдался.

Он подумал о матери. О том, как она вставала раньше всех, до рассвета, и первым делом открывала окно на кухне — впустить свежий воздух. Всегда. Даже зимой, даже в мороз. «Дому нужно дышать», говорила она. Дому нужно дышать. А ему — уже нет.

Глаза защипало. Он не сразу понял что плачет. В темноте этого не видно, слёзы просто текут по вискам в землю, тёплые, бесполезные. Он не плакал с того дня, когда отец пришёл домой без руки и мать не плакала, и отец не плакал, и Лео решил, что тоже не будет. Никогда. И не плакал.

Рыдания прошли так же внезапно, как начались. Осталась пустота. Гулкая, тихая пустота, как в пустой комнате после того, как из неё вынесли всю мебель. Ни страха. Ни злости. Ни надежды. Ничего. Просто — тело в яме. Тело, которое дышит, пока может.

Вот значит как это бывает, подумал он. Вот как умирают. Не в бою, не от клинка, не в последнем рывке — а вот так. Тихо. В темноте. Один.

Он подумал о Беатриче. Не о той, что закопала его. О настоящей. О той, что смеялась слишком громко и метала ножи лучше всех в Городе Перекрёстка. Если бы она узнала, как он кончит — рассмеялась бы. «Ну ты и дурак, Лео.» Да. Дурак. Всегда был дураком.

Он подумал о Кристине. О её рыжей макушке, о солнце в её ладони, о том, как она сказала «я даже не знаю, как тебя зовут». Теперь и не узнает.

Он подумал об Элеоноре. О цепи на её шее. О том, что она всё ещё там, у Верди, и никто за ней не придёт. Потому что единственный идиот, который собирался — лежит в яме.

Дыхание стало тяжелее. Или ему показалось? Нет, не показалось. Воздух стал гуще, теплее, тяжелее — он дышал тем, что уже выдохнул, и с каждым разом в этом воздухе оставалось всё меньше того, что нужно, и всё больше того, что не нужно. Он знал, как это работает.

Он подумал о коте. Нокс — чёрный, толстый кот. Наглый. Мурлычет как целый улей. Спит на подушке, свернувшись в клубок, и если его сдвинуть — фыркает с таким оскорблённым видом, словно ты посягнул на королевский трон.

Хороший кот. Нет, магистр сказала, что Нокс — кошка. Какая разница сейчас? Или… или это еще одна женщина из тех, кого он предал? Смешно.

Мысли расплывались. Стало теплее, или ему казалось. Стало тише, или ему казалось. Звон в ушах нарастал, медленно, как прилив, и на волнах этого прилива покачивались обрывки — лицо матери, усы Рудольфа, огонь в руке Кристины, серые глаза Элеоноры, Нокс на подушке, солнце сквозь листву, запах хлеба по утрам…

Хорошая была жизнь, подумал он. Глупая. Короткая. Но хорошая.

Темнота стала мягче. Или ближе. Или — он перестал отличать одно от другого.

Он закрыл глаза.

Шшшштт…

Шшшштт…

Шшшштт…

Когда он открыл глаза, то увидел пронзительно синее небо над головой. Это было самое красивое из всего что он когда-либо видел за всю свою жизнь. Небо. Боже как мало нужно для счастья. И как много — полное небо над головой.

— Красиво, правда? — мягкий голос рядом: — и каждый вздох как будто пинту карамельного пива выпил…

— … зачем? — он с трудом повернул голову, нашел ее взглядом: — зачем? Ты хотела мести?

— Я хотела мести только первые пятьдесят смертей… или шестьдесят? Потом я поняла, что месть бессмысленна. Я все равно не в состоянии причинить тебе столько же боли, сколько ты причинил мне. Люди довольно хрупкие существа. — сказала Беатриче, которая уселась рядом, скрестив ноги под собой. Она осмотрела его, хмыкнула и протянула флягу: — на. Выпей.

— Но… — он вдруг обнаружил что на руках и ногах больше нет ремней и протянул руку. Рука дрожала. Он унял дрожь и отхлебнул из фляги не чувствуя вкуса.

— Я хотела, чтобы ты понял, как же на самом деле хорошо жить. — сказала она и протянула руку: — флягу отдай.

Глава 15

Глава 15

Шатёр Квестора Примуса пах расплавленным воском, чернилами и кожей. Свечи, обычные свечи, не магические светильники горели на столе — не для уюта, для работы. Верди не признавал магического освещения в походе: «магия нужна для дела», говорил он, и Элеонора подозревала, что за этой привычкой стоит нечто большее, чем прагматизм. Человек, который провёл жизнь охотясь на магов, предпочитал обычный огонь. А ведь он был магистром Четвертого Круга, уже ему-то ничего не стоило «светлячок» над столом подвесить…

Стол занимал большую часть пространства в палатке — грубый, походный, из обожжённых досок на козлах. На нём лежала карта,