Башни Латераны 5 - Виталий Хонихоев

та самая, которую Элеонора видела в первый вечер: большая, подробная, испещрённая пометками тушью. С тех пор пометок стало больше. Красные кружки, чёрные крестики, линии, стрелки, цифры — военная карта, которую вели аккуратно и ежедневно. Углы по-прежнему придавлены — чернильница, кинжал, свеча, кусок хлеба. Хлеб был свежий, она чувствовала его запах.

Она чувствовала запах хлеба… а ведь недавно она ничего не чувствовала.

Элеонора сидела на том же стуле, что и в первый раз. Правая рука — на колене, пальцы сжаты в кулак. Пластина была там, в кулаке, тёплая от ладони. Она носила её с собой всегда — днём в кулаке, ночью под подушкой. Агнесса однажды предложила сшить для неё кожаный мешочек на шнурке, чтобы носить на шее. Тогда она отказалась, она больше не позволит ничего надеть ей на шею.

Ошейник сидел плотно, как всегда. Тонкая полоска серебристого металла, почти незаметная под высоким воротом платья, которое Агнесса нашла для неё взамен старого. Почти незаметная — если не знать, куда смотреть. Элеонора всегда знала. Она чувствовала его каждую секунду — холодный, гладкий. Не дающий о себе забыть.

Верди стоял над картой, склонившись, упираясь костяшками в стол. Свет свечей ложился на его лицо снизу, углубляя морщины, делая шрам на шее — от уха до ключицы — похожим на тёмную трещину в камне. Он что-то считал, шевеля губами. Потом выпрямился, потёр переносицу.

— Преподобная Мать Агнесса задержится, — сказал он, не оборачиваясь. — Проблемы с поставками фуража. Наши лошади жрут больше, чем рота пехоты, а местные крестьяне при виде серых ряс прячут сено. А ведь Церковь оплачивает свои боны, серебром оплачивает. И чего им не хватает?

Элеонора промолчала. Она научилась молчать на Цепи. Раньше, когда она еще была уважаемым магом, преподавателем в Академии Вардосы, когда каждое ее слово жадно впитывали студенты, а коллеги с уважением прислушивались к ее предложениям и ни один Совет Академии не мог решить ничего без ее голоса… раньше она бы сказала. О том, что боны от Церкви обналичивают в городе, в течении десяти дней с момента предъявления, а крестьянину еще и до города добраться надо, а там, — где десять дней ждать? Каждый день ожидания в городе — это деньги за простой, за фураж для своей худой коняжки, а дома работать в поле надо, сейчас такая пора, когда один день зимний месяц кормит. Вот и не торопятся крестьяне ни фураж, ни продовольствие серым рясам продавать. Тем более что война в регионе идет, мало ли как оно обернется, менять свое имущество на бумажки-боны с печатью Церкви дураков нет.

Так бы она сказала раньше. Может еще привела бы пару примеров и коротко расписала что нужно делать в таком случае, как вернуть доверие населения к бонам или же как стоит поступить самому Верди. Например — в городе обменять боны на серебро, выписать с запасом, так чтобы покупатель в прибыли остался. И все довольны — у перекупщика прибыль процентов в пятнадцать, а то и тридцать, а ведь он ничего не делал, просто подождал. У Верди — наличное серебро, с которым всегда легче.

Но она, конечно, промолчала. К чему говорить, если ее не спрашивали?

— Война, — продолжил Верди, разглядывая карту. — Гартман и Арнульф вцепились друг другу в глотку, а всё остальное — побоку. Короли дерут друг другу и свои подданым глотки, а миру тем временем грозит опасность и всем плевать. — он покачал головой: — человечество слишком занято борьбой внутри самого себя, чтобы обращать внимания на внешние угрозы.

Она хмыкнула, издала неопределенный звук, который при желании можно было трактовать, как угодно, и «да что вы говорите» и «продолжайте, я так с вами согласна».

— Сегодня вы более разговорчивы чем обычно, магистр. — сухо замечает инквизитор и она не понимает то ли это сарказм, то ли он действительно так считает.

— Приказа говорить не было. — отвечает она и тут же чувствует, что в горле у нее пересохло. Верди наливает в кубок вина и протягивает ей.

— Смочите горло. — говорит он и она — берет кубок и делает несколько глотков. Приказа говорить не было, но приказ выпить — определенно был. Она надеялась, что это не прелюдия к «я не рассмотрел вашу печать, магистр, будьте так добры, скиньте эти тряпки…».

Инквизитор внимательно смотрел на нее, смотрел как она послушно пьет и потом ставит кубок на стол. Вздохнул, потер виски.

— Магистр. — сказал он: — вы мне нужны как союзник, а не как инструмент. Мне нужен ваш ум, а не подчинение приказам. Ваша воля и умение решать проблемы. Ваше желание сотрудничать, а не тихий саботаж рабыни.

— Я сотрудничаю.

— Если бы. Ладно. — он потер лицо, так, словно бы с силой умылся: — давайте выложим карты на стол. Я отдал вам амулет управления вашим ошейником. Вы можете прямо сейчас встать и уйти отсюда… я даже отдам приказ чтобы вас не задерживали. Мне не нужны негодные инструменты, и я не нуждаюсь в рабынях.

— Каков в том смысл? — она пожимает плечами: — я останусь на Цепи.

— … но если вы хотите, чтобы Церковь восстановила вас в правах, хотите чтобы я оформил все как полагается и вернул вам ваш статус и имя, снял обвинения — то вам придется приложить усилия, магистр. Нет ничего бесплатного. Я и так пошел вам навстречу.

— Как же…

— Вы хотите, чтобы я забрал у вас амулет?

— Нет! — она сжала теплую пластину в кулаке: — нет… я…

— Вы не отдадите его. — кивает Верди: — даже если я прикажу. Даже если попытаюсь отнять силой. Видите? Я уже пошел вам навстречу, отдал вам то, что вы цените даже выше, чем собственную жизнь. Надеюсь, вы не испытываете иллюзий что сможете бросить мне вызов? Если я прикажу, а вы не подчинитесь… вы же понимаете, что это будет означать? И все равно не отдадите… — он смотрит прямо на нее: — я уже пошел вам навстречу, магистр и ожидаю от вас того же.

Наступила тишина. Инквизитор сделал паузу, в точь-точь как она сама когда-то делала паузу посередине лекции, в тех местах, которые студенты должны были запомнить. Она сама применяла этот прием, хочешь на чем-то заострить внимание — сделай паузу, дай тишине повиснуть в воздухе.

Она посмотрела на свой кулак с пластиной.