Таксист из Forbes - Ник Тарасов

Мой организм, каким-то образом взломанный в момент смерти, превратился в высокоточный сканер биохимии, научившись интерпретировать через интерфейс чужие гормональные коктейли — адреналин, кортизол, дофамин — как набор физических и вкусовых галлюцинаций.

* * *

Вечером я устроил полигон у торгового центра на Варшавке. Нужна была динамика.

Я сел на лавочку, выбрав мишенью женщину с коляской, шагающую к парковке.

Пять метров. Сигнал чистый: усталость и ноющая поясница, раздражение на капризного ребенка.

Семь метров. Пошли помехи. Эмоции смазываются в общий фон «недовольства».

Десять метров. Связь оборвалась. Она превратилась в просто картинку.

Я быстро забил данные в телефон. Эффективная зона — пять метров. Стекло машины не мешает, стена режет сигнал пополам.

В этот момент мимо прошаркал охранник. Унылый дядька, фонящий серой скукой. Скользнул по мне взглядом, задержался… и фон мгновенно сменился на ярко-желтый. Подозрение.

Сигнал усилился втрое. Я ощутил его недоверие так, словно меня ткнули пальцем в грудь. Кивнул ему, доставая телефон, — он потерял интерес, и ментальное давление тут же исчезло.

Пометка: Зрительный контакт работает как направленная антенна. Раза в три сильнее.

Оставался последний тест. Контактный.

Заказ у бара. Девушка, слегка навеселе, плюхнулась на заднее сиденье. Помогая ей с дверью, я как будто случайно коснулся её запястья.

БАХ.

Меня словно током прошило. Это было не усиление, а полная синхронизация.

За долю секунду проскочил кусок чужой жизни: вкус джин-тоника на языке, эйфорическая легкость, боль от натирающих туфель и липкая тоска по бывшему на самом дне души. Слишком интимно и мощно.

Я отдернул руку, как от раскаленной сковородки.

Мысленно поставил жирный восклицательный знак. Физический контакт — это сильный ментальный удар умноженный раз в десять.

Тренировка окончена. Теперь я не слепой котенок.

* * *

На следующий день «интерфейс» выкинул новый фокус.

Я высадил у вокзала мамашу с двумя гиперактивными близнецами, от которых фонило детским, сахарным бешенством и материнским раздражением такой плотности, что хоть на хлеб намазывай. Они вышли, хлопнули дверью, а я остался.

И они остались.

Нет, физически салон был пуст. Но на заднем сиденье висело полупрозрачное, слегка осязаемое облако их эмоций. Я чувствовал раздражение женщины так, словно она все ещё сидела у меня за спиной и буравила затылок взглядом.

Я открыл окна, впуская морозный сквозняк.

— Проветриваем, — буркнул я. — А то следующие пассажиры подумают, что я тут детей пытал.

Это было открытие. Эмоции оставляли след. Как запах одеколона или прокуренной одежды.

Я вспомнил Игоря, того самого, с диагнозом. После него в машине минут сорок стоял такой могильный холод, что печка не спасала. Я тогда списал это на свою впечатлительность. А после Димы с Настей, той парочки, что помирилась на заднем сиденье, еще долго держалось что-то теплое, уютное, как плед.

Значит, я не просто радиоприемник. Я — губка. Я впитываю и держу в себе.

Это не телепатия. Телепаты в кино читают мысли: «Купить хлеба», «Убить соседа», или «Как же чешется нога». Я мыслей не слышал. Я чувствовал состояние. Это эмпатия, выкрученная на максимум, доведенная до абсурда, и зачастую до физической боли.

Так себе суперсила, если честно.

Телефон звякнул, вырывая меня из философских размышлений.

Серпухов, ул. Советская. Конечная: Кладбище «Борисовское». Комментарий: «Помощь при посадке».

Я вздохнул. Кладбище. Веселое местечко для субботнего утра. Но заказ есть заказ.

Клиент ждал у подъезда старой «сталинки».

Павел Семенович. Я узнал его имя из приложения, оно ему удивительно подходило. Высокий, сухой старик в пальто с каракулевым воротником. Такие пальто носили партийные бонзы в восьмидесятых, но на нем оно смотрелось не как старье, а как винтаж. В руке он сжимал букет. Четыре крупные, пушистые белые хризантемы, завернутые в простую газету.

Я вышел, открыл дверь.

— Доброе утро, отец. Давайте помогу.

Он глянул на меня выцветшими глазами.

— Благодарю вас, молодой человек. Очень любезно.

Он садился долго, кряхтя, аккуратно занося ноги, словно боялся рассыпаться. Я терпеливо ждал, и — о чудо! — не чувствовал раздражения.

Обычно старики фонят. Болезнями, обидой на пенсионный фонд, страхом перед немощью, запахом лекарств и старческой вредностью. Это тяжелый, затхлый фон, от которого хочется поскорее отмыться.

Но здесь было чисто.

«Интерфейс» поймал волну, как только я сел за руль.

Тоска.

Но это была не та черная, рваная тоска, от которой хочется выть на луну или лезть в петлю. Это было что-то другое. Светлое и прозрачное, как осенний воздух, когда листья уже опали, и в лесу стало просторно.

Мы тронулись. Старик бережно прижимал цветы к груди, глядя в окно на проплывающие пятиэтажки.

— К супруге еду, — вдруг сказал он. Просто, без предисловий. — Лидия Максимовна. Сегодня три года как…

— Соболезную, — дежурно отозвался я.

— Да что уж там… — он слабо улыбнулся. — Она, знаете, цветы любила. Хризантемы особенно. Говорила: они стойкие. Как мы с ней.

От него шла волна тепла. Я, Макс Викторов, циничный ублюдок, привыкший измерять людей по их полезности, вдруг поймал себя на том, что слушаю. Не просто фиксирую звуки, пока думаю о курсе биткоина, а реально слушаю.

— Сама она маленькая была, Лида моя, — продолжал Павел Семенович, глядя куда-то сквозь стекло «Шкоды». — Шустрая. Работала в столовой при заводе. Ох, какие она пирожки с капустой пекла! Со всей улицы к нам ходили. Бывало, напечет таз, поставит на стол и смеется. Смех у нее был такой… Как колокольчик. Дзинь-дзинь.

Я молчал. Старик говорил, и каждое его слово, подкрепленное эмоцией, рисовало в моей голове картину. Я видел эту Лиду и их кухню, чувствовал запах теста, слышал этот смех. Это не причиняло боли. Наоборот. Это лечило. Словно кто-то приложил подорожник к моей воспаленной психике.

— Сорок восемь лет мы вместе прожили, — он повернулся ко мне. — Представляешь, сынок? Сорок восемь. Почти полвека. Ругались, конечно. И тарелки били, и уходил я ночевать к другу Валерке… А все равно возвращался. Потому что без нее — как без воздуха. Дышать можно, а надышаться не получается.

В прошлой жизни я бы прервал его. Вежливо, но твердо. «Извините, мне нужно сосредоточиться на дороге». Или врубил бы музыку погромче. Чужие сопли меня не интересовали. У меня были совещания, дедлайны, любовницы с ногами от ушей и пустотой в глазах. Я жил в режиме монолога. Я вещал, остальные лишь записывали.

А сейчас я вел машину аккуратно, объезжая каждую яму, чтобы не растрясти старика, и боялся спугнуть его рассказ.

Мы