Хозяйка пряничной лавки 2 - Наталья Шнейдер

— Хватит. — Он потянулся вперед и больно схватил меня за запястье. — Не тебе учить меня дворянской чести, купчиха. Едем домой. Сейчас.

Тетка ахнула. Нюрка качнулась к нему — и замерла.

— Отпустите мою руку, Анатолий Васильевич, — сказала я. Голос не дрогнул, хотя запястье болело. — Вы в дворянском собрании.

— Господин Ветров.

Голос раздался сбоку, негромкий и спокойный. Стрельцов стоял в трех шагах от нас. Когда он успел подойти, я не заметила.

— Вы забываетесь, — сказал граф. — Отпустите руку Дарьи Захаровны. Сейчас же.

Бывший исправник возвышался над моим мужем на полголовы. Ветров дернулся, будто его окатили ледяной водой. Пальцы разжались. Он отступил на шаг, оглядел зал — и по его лицу стало ясно, что до него наконец дошло. Все эти люди увидели, как слетела маска. Как только что каявшийся муж поднял руку на жену.

Все же он попытался исправить ситуацию.

— Это моя жена. Я имею право…

— Я полагаю, вам лучше уехать, — сказал Стрельцов тем же спокойным тоном. — Остальное мы обсудим без свидетелей и в другом месте.

Ветров открыл рот. Закрыл. Развернулся и пошел к выходу. Уверенно, стараясь сохранить остатки достоинства.

Зал молчал, пока он не скрылся за дверьми. Потом зашелестело, загудело — тихо, сдержанно, но я слышала в этом гуле не злорадство, а что-то другое. Что-то, от чего защипало в носу.

Стрельцов повернулся ко мне.

— Как вы, Дарья Захаровна?

— Справлюсь, ваше сиятельство, — ответила я, пряча руку с наливающимся на запястье следом от пальцев за спину. — Благодарю вас.

Он кивнул и ушел. Тетка молча обняла меня. Я на миг позволила себе закрыть глаза. Выпрямилась.

— Барыня, — шепнула Нюрка. — Пряники кончаются. Что делать?

Я посмотрела на полупустые корзины. На тетку с побелевшим лицом. На Лушу, которая прижималась к моему боку, мягкая и теплая.

— Что делать? — Я расправила фартук. — Торговать, Нюрка. Торговать.

15.1

Корзины опустели задолго до закрытия ярмарки. Я разобрала наш прилавок, чтобы не пришлось прогонять от него тех, кто хотел бы купить еще. Пересчитала выручку: почти восемьдесят два отруба. Выходило, что за сегодня мы каким-то чудом продали восемьсот пряников.

Не могу сказать, что меня не душила жаба, когда я под любопытными взглядами отдавала эти деньги казначейше ярмарки княгине Северской. Сумма была более чем приличной — на прожитие на год дворянское собрание выделило мне сотню отрубов. Но, если подумать трезво, сейчас я платила не только за то, что уже сегодня половина города знала, как хороши пряники у Ветровой, а еще и за право оставаться в обществе с гордо поднятой головой. У дамы, которая жертвует на благотворительность, статус совсем иной, чем у проигранной мужем в карты бабы. Я платила за правильную картинку, и оно того стоило.

Извозчика мы поймали быстро: на ярмарку тянулись не только богатые господа со своим выездом, но и прочая чистая публика, которую потом нужно было развозить по домам. Цену, конечно, извозчик задрал, так что пришлось позволить Анисье поторговаться. Получилось у нее, правда, без огонька: тоже устала.

Мы устроили в сани пустые корзины, сами плюхнулись рядом. Глаза слипались в зимней вечерней темноте, хотя до настоящего вечера было еще далеко. Молчали почти всю дорогу. Только когда сани повернули на нашу улицу, тетка удивленно сказала:

— А ведь не отвернулись люди-то.

Хотелось бы мне сказать, что люди не такие плохие, как она думает, но я сама тоже давно не питала иллюзий.

— Не отвернулись те, у кого своя голова на плечах. А остальные посмотрели на них и решили, что будут вести себя как все.

— Да и ладно, — пожала плечами тетка. — Главное, что княгиня тебе благоволит. И даже эта змеища Стрельцова привечает.

«Змеища» у нее прозвучало непривычно — без обычной ненависти. То ли поняла что-то, то ли, опять же, сил уже не осталось ругаться.

Дома было тепло и тихо. Парашка унесла корзины. Достала щи, к которым мы так и не успели притронуться: не до того было. Я пристроила их в печку греться. Ужинали тоже почти без разговоров — насыщались. Пили чай с патокой.

— Эх, столько пряников продали, а себе не оставили, — вздохнула тетка. — Хороши были!

— Еще будут, — успокоила ее я. — Напечем и себе, и людям.

Надо было допивать чай и садиться подбивать итоги ярмарки. Добавить к уже записанным мною расходам сегодняшние траты на извозчика и лукошки. Разобрать оставленные визитки с приглашениями заезжать непременно. На некоторых уже были подписаны заказы — нужно завести тетрадь, все записать и обсчитать.

И писать местными буквами, чтобы никто не принял мои записи за тайный шифр.

Разумеется, от букв мысли сразу скакнули к Громову.

Запах перегара, размашистые пьяные движения и совершенно трезвые глаза. Жесткая рука на плече, которая волокла меня вверх по лестнице.

«Пишите».

Тень, промелькнувшая по его лицу при моих словах о повторном браке.

Я разозлилась на себя: нашла о чем думать! Думать надо о том, как выставить его отсюда немедленно. Плевать, что он платит, плевать на десерты. На первое время у меня остались деньги от княжеского пособия, а потом заработаю. Сейчас я была уже уверена — заработаю.

— Иди-ка ты спать, Дашка, — сказала тетка. — Сидишь, а глаза стеклянные. Умаялась.

— Умаялась, — призналась я. — Но рано спать еще.

— Иди. Утро вечера мудренее. Девки сейчас посуду помоют, я на утро постояльцу вон хоть пирог с кашей поставлю, а ты отдохни.

Я представила себе этот пирог и едва удержалась от злорадной усмешки. Так Громову и надо!

Сбоку дома стукнула дверь.

— Барин пришел! — вскинулась Нюрка. — А говорил, ужинать не будет!

— Говорил — значит не будет, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А самовар ставить?

— Ставь, — согласилась я. — Хотя погоди.

— Да?

— Сходи к барину и скажи: Дарья Захаровна просит его о разговоре.

Луша, до сих пор смирно сидевшая на краю стола, неодобрительно цокнула и перепрыгнула на подоконник. Свернулась там калачиком и накрылась хвостом с видом «сама затеяла — сама и разгребай».

Сама и разгребу, больше некому.

Вернулась Нюрка.

— Барин сказал, что ждет вас в столовой.

Я выбралась из-за стола.

— Барыня! — окликнула меня