Желтый глаз - Ли Рэдфорд

Она рассмеялась, но смех ее прозвучал неискренне. Кук было стыдно угощать коллегу готовыми блюдами и коктейлями из банок, несмотря на то, что только ей самой было известно, какой прием она умела устроить прежде.

– Но ты все же вернулась на работу. Для этого требуется стальной характер.

– Здесь у меня не было выбора, дорогая. Либо занять себя делом, либо умереть. Будем?

– Будем.

Кеста и Кук чокнулись готовым коктейлем и стаканом воды из-под крана, после чего Кук поднялась, чтобы подать к лазанье зелень. Лист за листом она выкладывала салат-рапунцель и бостонский латук прямо из пластикового контейнера.

– Я его сполоснула, я же не животное.

– Начинаю чувствовать себя как дома.

– Тогда нам обеим стоит куда-нибудь переехать.

Еда оказалась вполне пригодной для употребления в пищу, а приятная компания делала ее вкус еще лучше. Кук радостно болтала о двух своих мальчиках, которые жили за границей, и о внуках, которых она видела от силы пару раз в год.

– Они присылают мне кучу фотографий, – сказала она с набитым ртом, – и мы созваниваемся по видеосвязи и все такое. Но это не то же самое. – Она спросила Кесту о ее родителях и покачала головой, услышав, что оба мертвы. – Важно найти кого-то, на кого ты можешь положиться, – пояснила Кук, – друзей или еще кого. Ты не справишься с одиночеством самостоятельно. – Она сделала паузу, немного не донеся до розовых губ вилку. – После того как умер Род, работа помогла мне скоротать долгие часы.

Об этом сама Кеста безуспешно пыталась не думать. О том, что без Тима она была одинока и ей предстояло проживать жизнь, которую она не планировала и не хотела. Даже вдова под семьдесят, которую бросили собственные дети и которой доводилось лишь изредка обнимать своих внуков, растягивая тепло этих редких нежностей от одного визита к другому, считала, что Кесте приходится хуже.

Где-то между физической болью от одиночества и мыслью, что кетчуп Кук испортился шесть месяцев назад, Кесту вдруг озарило: все это она делала не только ради Тима. Она делала это для себя. Возможно, даже в основном для себя. Она не хотела, чтобы он умер, потому что не хотела его потерять, не хотела признавать, что этот необратимый перелом в ее жизни – навсегда. Слезы подступили сами собой. Кук сжала ее ладонь и предложила пару оторванных от рулона бумажных полотенец.

– Прости, пожалуйста, – шмыгнула носом Кеста, неловко промокая ресницы. – Я обычно не плачу.

– О, милая, в этом-то вся проблема. – Кук открыла следующую банку, на этот раз с чем-то, что прикидывалось «Мартини», и вложила ее в свободную руку Кесты. – Мы скрываем боль, потому что не хотим обременять других своим горем. Ты как бунзеновская горелка, дорогая: если не открыть клапан как следует, не дать газу вытечь, а огню по-хорошему разгореться, случится ужасный взрыв, и никто не сможет подойти даже к Чешанту[22] ближе чем на пять миль.

Кеста рассмеялась. Они много смеялись в тот вечер, сидя бок о бок в гостиной Джун Кук на двух диванах, предназначавшихся для другого дома. Они ели печенье и пили чай, который никак не заканчивался в их чашках. Ни то ни другое не сочеталось с лазаньей, но это было неважно.

Кук была единственным человеком, который по-настоящему понимал ее. Оказалось, приятно, когда тебя понимают. И пусть даже Кеста чувствовала себя виноватой, посягающей на чужое горе мошенницей, смакуя потерю Кук, как свою собственную (ее-то муж был еще жив, пускай и едва-едва), она все равно испытывала облегчение. Рядом с Кук она чувствовала, как очертания ее скорби преобразовываются, как контуры становятся достаточно податливыми, чтобы она могла сдвинуть ее в сторону, пускай и всего на несколько часов.

Уже пробило девять, когда Кеста решила, что ей пора домой, и Кук уловила, что их время подходит к концу. Вином ее поведение – как могло бы быть с Джесс – было не объяснить, так что Кеста списала все на эффект бунзеновской горелки, на следствие накопившихся мрачных тайн, которым было суждено рано или поздно вспыхнуть. А может, Кук просто хотела удержать ее еще ненадолго.

– Знаешь, я его чуть не прикончила.

Кеста замерла в прихожей. Она вернулась в гостиную, ожидая, что Кук продолжит.

– Когда ему стало совсем тяжело. Он хотел, чтобы все закончилось.

Кеста присела рядом с Кук и крепко сжала ее руку.

– Он болел так долго и был так чертовски храбр. Но у него случилась плохая ночь, и… он был в сознании, – она всхлипнула, – и четко понимал, о чем меня просит.

– И ты…?

– Я этого не сделала. – Кук всхлипнула громче. – Я держала в руках подушку. Ждала, пока он уснет. Сидела рядом три часа. Но не смогла.

– Что произошло?

– Утром он проснулся. Я никак не могла собрать себя в кучу, а он спросил: «Почему я все еще здесь, Джун? Мог бы и догадаться, что ты не доведешь дело до конца».

– Он почувствовал облегчение? – задала ей вопрос Кеста, сдерживая слезы.

– Он обернул все в шутку, как и всегда, – продолжила Кук, – но скажу так: какая-то его часть… не знаю. Я его подвела.

– Но тебя бы отправили в тюрьму.

– Я знаю, и я ему так и говорила. А он ответил: «Да и плевать, я же все равно умру, так что не буду по тебе скучать».

Две женщины в тишине держались за руки. Это длилось всего мгновение, пока их обеих не забила дрожь от рыданий, которые постепенно переросли в смех. Их хохот наполнил комнату, наполнил их обеих, напоминая им, что перед рассветом становится особенно темно, но черное и белое, тьма и свет сосуществуют друг с другом, и одно не бывает без другого. Ты ощущаешь их одновременно – такова природа жизни.

– Я никому об этом не рассказывала, – призналась Кук, когда Кеста наконец собралась домой.

– Теперь, когда ты поделилась своим секретом, стало лучше? – спросила ее Кеста.

– Кажется, да, – кивнула Кук, приятно удивленная.

* * *

Кеста расправилась с засовами на двери гостевой спальни быстрее молнии. Когда она открыла дверь, Тим издал тихий стон, будто она пробудила его от глубокого сна. Она подошла к кровати, развязывая по пути шнурки и сбрасывая куртку и джинсы прямо на пол. Она забралась в кровать рядом с ним и легла так близко, как только позволяли катетер и наручники.

«Я никогда не смогу отпустить тебя. Я не хочу отпускать тебя. Я могу построить и такую жизнь для нас двоих. Мне этого достаточно. Я приму тебя