Стать хищной птицей - Кира Брайан

– Может, хватит уже? – Чиж отвернулся от Сизого.

– Что?

– Жертвенность эту для Щегла оставь. Он оценит. – Чиж снова посмотрел на экран и подвинулся ближе к компьютеру. – А я сам разберусь со своими проблемами.

– Где-то я уже это слышал. – Сизый наигранно состроил задумчивое выражение лица.

Он сел на корточки и положил руки на крышку стола, опираясь на них головой. Сизый смотрел, как рыжие волосы Чижа золотятся на солнце, и не мог сдержать улыбки. Не той, какой обычно одаривал Щегла или Сороку, а улыбки, которую не мог себе позволить так открыто и явно.

– И к чему это привело? – Чиж взглянул на Сизого и нахмурился.

– К тому, что осенью будет уже три года, как мы здесь.

– Какой кошмар… – Чиж погрузил свое лицо в ладони. – И прекрати так по-идиотски улыбаться. На нервы действуешь.

– Не все так плохо. – Сизый поднялся на ноги и посмотрел в окно. Солнце уже спряталось за сосну. Оно больше не слепило глаза и не золотило рыжие волосы.

– Ну конечно! – Чиж вскинул руки в стороны. – Все просто отлично. Мы как ебланы сидим в каком-то ебучем лесу три года и гоняемся за призраком. – Он посмотрел на Сизого. – Ах да, это же только меня волнует. Тебя-то все устраивает. Тебе же нравятся эти детские игры в войнушку. Ты ж у нас вечный оптимист. Я, в отличие от тебя, скучаю по семье и по дому. Мне не плевать на них. Я не бездушный эгоист.

Сизый обернулся на Чижа. Пару секунд он пытался отыскать в этих холодных словах хотя бы намек на шутку или на сожаление, но было пусто. Он мог бы сказать то, что думал по поводу «бездушного эгоиста» в свою сторону и напомнить Чижу о том, что было три года назад. Сизый мог бы ткнуть его носом в свои же собственные поступки и заставить почувствовать вину. Но он просто промолчал, принимая ложное обвинение как правдивый факт.

– Что есть, то есть. – Сизый усмехнулся и похлопал Чижа по плечу.

Он развернулся и пошел в сторону лестницы на первый этаж. Когда Чиж находился в таком нервном состоянии, разговаривать с ним было невозможно. Не то что бы в обычное время он был лучшим собеседником, но, по крайней мере, его можно было выносить дольше трех минут. Сизый порой сам не понимал, каким чудом он терпит Чижа вот уже около десяти лет. В школе или институте было проще, ведь сил на переживания у него не оставалось после посиделок с семьей, что состояла из шести человек. На занятиях Чиж чаще всего отдыхал, и поэтому общение с ним было похоже на мирно текущее русло ручейка. Сейчас же, когда Птицы – это и семья, и работа, и отдых, общаться с Чижом то же самое, что прыгнуть в ледяную горную речку.

– Щегол, рыбка моя, поплыли в город. – Сизый трусцой сбежал по лестнице и упал на диван рядом с Сорокой.

– Да, плывите уже отсюда. – Она потянулась руками вверх, выгибая спину.

– Я не могу сейчас. – Щегол пожал плечами и улыбнулся. – У меня тренировка с Ласточкой. Через час где-то поедем?

– Что?! – Сизый подскочил на диване, а потом взглянул на Сороку. – Ты знала об этой рокировке?

Сорока после этой новости тоже вовлеклась в разговор и распахнула черные глазки.

– Да откуда? – Она нахмурилась, недоверчиво глядя на Щегла и облокотилась на колени. – А ну-ка, вещай, товарищ Щегол. С каких это пор вы с Ласточкой тренируетесь?

– Ну, вообще, сегодня третий раз. Но Сокол больше двух месяцев назад приказал. – Щегол переводил взгляд с одного на другого. – А что не так? Это типа так плохо?

– Больше двух месяцев! – Сизый всплеснул руками. – Что ж ты молчал-то, партизан. Сорока, а они что? Опять?..

– Родители мирно живут, я следила. По вечерам даже щебечут о чем-то, я из-за этого уснуть не могу. – Сорока изогнула одну бровь и посмотрела на Сизого. – После той поездки и смены власти в милиции у них очередное перемирие.

– И какая муха Сокола укусила, черт разберет. Смена власти – признак грядущей революции.

– А что не так? – Щегол свел брови на переносице, не переставая мотать головой, как совенок.

– Ну как тебе объяснить. – Сизый потер переносицу. – Они как попугаи-неразлучники. Сокол всюду ее за собой таскает, да и Ласточка без Сокола не але. Сколько мы здесь находимся, они как два сапога. И пусть принимают нас в Гнездо, но не в свою общину. Даже если бы тебя и напрягли с кем-то тренироваться, то, скорее всего, Сокол сам бы взялся. Как рассказывала Сорока, Ласточку тоже он учил. А тут взял и что-то новое выдумал.

– Ласточка поначалу не выглядела радостной, когда ей велели со мной заниматься. – Щегол попытался накинуть еще информации, чтобы помочь размышлениям.

– Ты когда ее видел радостной? – Сорока усмехнулась и откинула голову на спинку дивана.

– Ладно, дуй давай тренироваться, а то она тебе голову оторвет, – Сизый махнул рукой. – Через час жду на остановке.

Щегол накинул куртку и выбежал на улицу, где его уже десять минут ждала недовольная Ласточка. Она скрестила руки на груди и прикрыла глаза. Что зимой, что осенью она одевалась одинаково: черная короткая куртка, спортивные штаны и черные берцы. Щегол хотел было побеспокоиться, не заболеет ли она в такой легкой куртке в зимнем лесу, но тут же столкнулся с холодным, испепеляющим взглядом.

– Бегом марш!

Не успел Щегол опомниться, как прогремел этот грубый голос, что когда-то казался ему самым нежным на всем белом свете. Щегол пустился бежать к поляне, где когда-то он увидел, как тренируются Сокол и Ласточка. Глухарь тогда устроил ему подставу, притащив туда намеренно. Тогда Ласточка впервые ему показалась именно такой, какой она пыталась выглядеть – грубой, бездушной и даже злой. Раньше ему казалось, что она только пытается строить из себя такой кремень. Но на деле обладательница того нежного и доброго голоса, который он услышал в первый день, оказалась куда интереснее, чем он думал. Щегол решил обратить всю эту историю с их тренировками в свою пользу. Он захотел увидеть еще раз ту Ласточку, что помогала ему в первый день.

– Сильнее!

Ее светлые глаза-стекляшки потемнели, брови нахмурились, а губы растянулись в животном оскале. Щегол не раз сравнивал ее с кошкой или пантерой, но именно на тренировках эта кошачья порода вырывалась наружу.