Охотник на маньяков. Том 1 - Петр Алмазный

— Надо же, неудобно получилось, — усмехнулся он, покачивая головой. — Хотя… Этим уродам мы наваляли по делу. Не за Эдика, так за тех бедолаг. В общем, не зря сходили, а?

— Это точно, — буркнул Боря Толстый, он всё ещё хмурился и сжимал кулаки. — Но вот что-то меня… терзают смутные сомнения… Чует моё сердце, не тех я сегодня табуреткой лупил. А, Мыло?

Он резко развернулся и сграбастал Эдика, приперев того к гладкой стене молочного магазина.

— А ну, колись, деятель! Что за фигня? Я же вижу, что-то здесь нечисто. Говори, пока я добрый!

Эдик сначала пытался освободиться, но под тяжёлым взглядом Бори быстро сдулся. Он опустил голову, рассматривая свои туфли, и заговорил. Иногда он бросал виноватые взгляды на Виктора и на меня. Смотреть на Борю он избегал.

— Да не избивал меня никто, — признался он. — Я у Людки был… ну, Борис её знает, с Петровской Балки. А у той муж внезапно вернулся… Пришлось прыгать с балкона. Там хоть и второй этаж, но всё равно высоковато… Неудачно, короче, вышло — на руку упал, там хрустнуло что-то…

— А лицо? Лицом ты тогда же ударился? — уточнил Виктор.

Эдик замялся, и Толстый придавил его к стене чуть сильнее.

— Нет, лицом нет, — Эдик вздохнул. — Это Людкин муж… он тоже следом спрыгнул. Догнал меня за углом, ну и…

— Так чего ж ты сразу не сказал? — Боря разочарованно опустил руки. — А, стыдно было, — сразу догадался он. — Там того мужа, во…

Он показал рукой. Судя по этому жесту, муж злополучной Людки был чуть ли не лилипут. Да, от такого получить — позор один.

Виктор постоял, глядя на славного парня Эдуарда с консервного завода. Сплюнул, бросил в сердцах:

— Ну ты и тип… Одно слово: Мыльный.

* * *

В субботу я отправился в Алушту. Дорога на троллейбусе через перевал заняла привычные полтора часа. В сумке лежали акваланги, которые нужно было вернуть Гие. Мы встретились на старом месте. Я поблагодарил его за науку и вернул снаряжение. Гия звал остаться, обещал подводную пещеру, а потом пиво с крабами, но я отказался. Он не обиделся, у него было чем заняться, клиенты шли табуном.

Я прогулялся по набережной. Хотел съесть пару знаменитых алуштинских чебуреков, посмотрел на очередь и передумал. Скинул одежду, зашёл в воду. Плавать не хотелось. И дело было вовсе не в том, что случилось в Гурзуфе — та подводная схватка осталась в памяти как неприятная, но необходимая работа. Просто не было у меня сейчас беззаботного настроя.

Сидя на гальке и глядя на горизонт, я думал о том, что одно полезное умение — акваланг — я теперь освоил. Но дальше требовались другие навыки, которые мне предстояло обрести. Для того чтобы ликвидировать тех, кто затаился в тёмных складках этого времени, мне нужно было стать кем-то большим, чем просто фотограф.

Я вспомнил, как следил за Пономаренко, и понял: навыки профессиональной слежки необходимы мне, пожалуй, в первую очередь. Жаль, что в этом деле у меня нет своего Гии. Не к милиционеру Степанову же обращаться. Он, кажется, из ОБХСС — так что скорее всего и сам этого не умеет. Их стихия — бумажки, счета да контрольные закупки.

Воскресенье я провёл дома, в компании чистых бумажных листов и собственной памяти. Я решил составить реестр маньяков, которых помнил из своего «завтра». Помнил я всех. Нужно было проверить даты их деяний — на предмет того, кто будет следующий на очереди.

Список получился длинный, я знал, что так оно и выйдет. Ненавистные фамилии теснились на бумаге, перед глазами вставали лица с фото из личных дел и публикаций в газетах и на сайтах. Все эти монстры сейчас живы, ещё не пойманы и не расстреляны. Ходят по улицам, живут среди людей и притворяются людьми. Я не стал считать общее количество. Но их было много.

На секунду навалилось сомнение. Получится ли у меня, справлюсь ли с этой бездной?

Тогда я вспомнил другие фото — жертв. Эти люди здесь тоже ещё живы. И ради них я со всем справлюсь. Выкошу монстров — постепенно, одного за другим. Сомневаться тут нечего.

* * *

Напрасно я вспоминал милиционера Степанова. В понедельник, верный присказке «вспомни солнце — вот и луч», он появился в редакции.

На планёрке едва успели распределить задания на сегодняшний день, как в коридоре застучали тяжёлые шаги. Первым шёл мой недобрый знакомец. На этот раз он был в штатском, строгий серый костюм сидел на нём на удивление ладно, подчёркивая статус представителя власти. За его спиной маячил молодой коллега с пухлой папкой под мышкой, классический ретивый помощник.

Газетные работники удивлённо смотрели на это зрелище. Я же сразу понял: это по мою душу. Степанов мазнул по мне коротким недобрым взглядом и, не говоря ни слова, направился прямиком в кабинет Бойко.

Минут через пять они вышли обратно, уже в сопровождении заместителя главреда. Артур Валентинович выглядел хмурым и озабоченным, но на меня, проходя, взглянул с некоторым злорадством. А в руках у Степанова я заметил бумагу, официальное предписание с жирной фиолетовой печатью.

— Да, я понимаю, — говорил на ходу Бойко в продолжение начавшегося в кабинете разговора, — время сейчас строгое, экономия и трудовая дисциплина прежде всего.

— Это очень хорошо, что вы это понимаете, — кивнул Степанов. — Мы, в общем-то, не чужие люди, с кем-то из редакции я знаком. Но когда приходит сигнал о нецелевом расходе государственного имущества, наша служба обязана отреагировать и всё проверить.

Проверять они, как оказалось, намеревались не что иное, как использование фотоматериалов.

— Вот здесь у нас кабинет фотокорреспондентов, — показал Бойко на дверь, рядом с которой стоял бледный Пахомов.

— Мы взглянём?

Степанов зашёл внутрь. У него, может, и не было права бродить по кабинету, но я не стал ничего говорить. Тем более не стал возражать и Пахом. Он вообще стоял с таким лицом, как будто его вот-вот свалит инфаркт.

— Не боись, отец, — покровительственно усмехнулся Степанов. — Кто ни в чём не виноват, тому бояться нечего. Который тут стол Нещадова?

— Вот этот, — с готовностью подсказал Пахом.

Степанов подошёл к столу. Уселся на мой стул, повертел в руках лежавшие на столешнице фото с последнего репортажа, открытия школы. Быстро открыл и закрыл полки стола. Оружие, валюту или ещё какой-нибудь криминал, понятное дело, не обнаружил. Мазнул взглядом по шкафам, поднялся: