Обратный отсчёт 3 - Петр Алмазный

Убитые и раненые французы валились пачками, устилая землю в два-три ряда. Уцелевшие, побросав оружие, бросились наутек.

Барабаны забили атаку.

Пришел черед русских торжествовать. Выставив штыки вперед они бросились в сторону 1-й параллели, где столкнулись со свежими шеренгами линейцев.

И все повернулось вспять.

И снова повторилось.

Полтавцы против линейных батальонов. Кременчугцы и волынцы против зуавов. Прилив-отлив, вперед-назад. Час, другой…

— Невозможно описать всех ужасов, что выпали на долю нашим полкам, штурмовавшим первую параллель. Это была «Синопская резня», только на суше, — рассказывал мне полковник Герштенцвейг, посланный наблюдателем в отряд Хрулева и принявший участие в атаке. — Трупы товарищей валялись под ногами, и через них приходилось прыгать, чтобы добраться до противника. Иной раз и карабкаться по горам трупов. И не только, — его голос сорвался. — Снизу часто раздавался слабый зов о помощи. Топтать наших, тех, кто нуждается в помощи? Вот когда стало по-настоящему страшно, и это бессилие против сложившейся ситуации, вопиющей, противоречащей всему святому, могло побороть одно только мужество. Сцепив зубы, заткнув мысленно уши, мы шли вперед.

Александр Данилович, сухощавый, пышноусый, всегда высоко державший голову, будто усох, сник, хотя в бою отделался всего парой царапин.

Ладно он, понюхавший пороха только в Венгерском походе, напоминавшим не войну, а визит в холерный барак. Вот кто меня удивил, так это улан Гербель, успевший хлебнуть лиха в дагестанской «сухарной экспедиции» князя Воронцова.

— Видит Бог, на Кавказе было легче, — серое лицо полковника сжалось от потрясения. — Я был в Дарго, в минуту роковую, когда казалось, что еще чуть-чуть, и все рухнет. Но там кровавую картину скрывали лесные чащи. Мы не видели деталей. Сейчас я понял, что так легче. Здесь же все как на ладони. Куда не кинь взгляд, стихия боя — беспощадного, бескомпромиссного, бесчеловечного. Я видел, как один французский офицер вцепился зубами в лицо нашему. Молоденькому прапорщику — только-только, наверное, получил чин. Красивого, как красивы все юноши, в ком живет надежда на прекрасное будущее. Ему откусили нос.

Мне надоело слышать эти сопливые причитания.

— Вы видели место, откуда можно разглядеть в деталях творящееся на Сапун-горе?

— Да, — очнулся Гербель. — В полуверсте от Троицкой балки есть возвышенность, с северного склона которой, укрытого от вражеской артиллерии, можно различить детали.

— Едем!

Большой конной кавалькадой мы спустились к плашкоутному мосту через Килен-бухту. По нему двигались батальоны резерва, а навстречу сплошной вереницей одноконные полуфурки вывозили раненых с перевязочного пункта.

Я окликнул возчика-фурлейта:

— Много хирургов на пункте?

— Человек пять, хватает, но и без дела не простаивают, — испуганно таращась на нашу группу, запинаясь на каждом слове, ответил обозник.

Отлично! Не подвели люди Пирогова. Мы учли опыт Инкермана, когда на самых тяжелых направлениях катастрофически не хватало врачей.

Поймав паузу в потоке, смогли переехать мост, но ускориться дальше не вышло. Флигель-адъютанты хотели расчистить дорогу от медленно бредущей пехоты, но я сразу их остановил.

— Присутствие войск впереди важнее моего желания удовлетворить любопытство. Двигаемся в общем потоке.

Причина задержки вскоре стала ясной. От Саперной дороги вверх уходили тропки, протоптанные и пробитые кирками. Быстро двигаться по ним затруднительно, вот солдаты и плелись.

Мы приняли в сторону от тропы, доверившись лошадям.

— Смотрите, тюльпаны!

Я озадаченно повернул голову на холм справа и не поверил своим глазам. Его покрыл желтый цветочный ковер. Подумать только — в феврале!

Весна на подходе. Здесь, на юге, она наступает вдруг, без таяния сугробов и веселых весенних ручьев. Вовремя мы подсуетились с атакой. Еще немного, и к союзникам вернулась бы бодрость духа. Особенно к апатичным англичанам, переносившим холода и перебои с выпивкой труднее, чем французы.

— Как стонали раненые, слушать противно, — послышался чей-то капризный голос за спиной. — Точно как бабы. Наслышался воплей и причитаний в октябре, когда сопровождал великих князей. Им тоже не понравилось…

Я резко развернулся в седле, высматривая болтуна.

— Кто таков?

— Панаев, Аркадий Александрович, раньше был порученцем при Меншикове, прикреплен им к их императорским высочествам, — подсказал пришедший в себя Герштенцвейг.

— Послушай, подполковник, нам стоит молится на солдатские раны, а не смеяться над страданиями, — громко, чтобы все слышали, отчитал наглеца. — Немедленно отправляйся вперед, найди любую роту, оставшуюся без офицера, и веди ее в бой.

— Роту? — удивился штаб-офицер.

— Большего тебе поручить не решусь. Давай, марш-марш!

Панаев умчался как наскипидаренный.

Мы продолжали движение под нарастающую канонаду. Противник, обнаружив непрекращающееся движение русских резервов, пытался их обстреливать из батарей за Килен-балкой. На моих глазах один снаряд нырнул в овраг, по дну которого перебегала пехота, и разорвался в воздухе на множество осколков. Из балки раздались крики и стоны.

— Шарпюнион-бомба, — похвастал знаниями сын Михаил. — Противная штука. Примерно также действует корзина, набитая ручными гранатами. Только она далеко не летит.

В предложенном Гербелем для наблюдательного пункта месте обнаружился генерал Хрущев с перевязанной головой.

Он мне коротко передал детали ночного боя.

По его словам, труднее всего пришлось с зуавами. Они наступали в обход редута, надеясь зайти нам во фланг, и поэтому в ловушку не угодили. Наткнулись на людей Хрулева.

Завязался трудный рукопашный бой. Резались молча, в кромешной темноте, штык на штык, тесак на саблю. Все зуавы полегли в том бою до последнего человека. Включая командовавшего боем дивизионного генерала Майрана.

— Мы, когда среднюю колонну под корень извели, бросились на выручку. Вот там мне и прилетело клинком, — он потрогал промокшую от крови повязку.

— Где Хрулев?

— В передовых частях. Я жду подхода резервов и поведу их, чтобы поддержать волынцев и селенгинцев. Только, Ваше Величество… — остановился он на полуслове.

— Говори!

— Узко там. Особо не развернешься. Только выдавливание. Не опрокинем француза. Кто на горе, тот король.

— Потерпи, скоро все изменится.

Ждать пришлось недолго.

В неестественный, неземной гул, сотканный из воинственных и панических криков, пушечных выстрелов, ружейной трескотни и хлопков от взрывов, вплелся новый элемент. С вершины северной гряды Сапун-горы донелось русское «ура!», и вскоре там заполоскал наш флаг.

«Как-то подозрительно быстро», — пронеслось в голове.

Последние полчаса я не отрываясь вглядывался в подзорную трубу. Все ждал, что с минуты на минуту до редутов британцев доберутся батальоны, которые Лабынцев муштровал взбираться на горные кручи. Что там вспыхнет бой, и укрепления, глядящие на Севастополь, окупаются белым дымом от ружейной пальбы. Но ничего подобного не случилось. Сперва в нашу сторону изредка стреляли пушки, потом прекратили, и вот уже в расположении редута № 2, а затем и № 3 появились наши флаги. Редут № 1 подозрительно молчал.

Похоже, мы застали «ростбифов» со спущенными портками. Или зима помножила