Падение Левиафана. Часть 3 - Денис Старый

Меншиков, умывшийся ледяной водой и переодевшийся в чистую белую рубашку с кружевным жабо, невозмутимо пил утренний кофе. Напротив него, стараясь не смотреть на лужи свернувшейся крови под ногами, сидел сломленный владыка Ирана.

Светлейший князь аккуратно отодвинул чашку и положил на стол лист плотной гербовой бумаги, испещренный текстом договора.

— А теперь, государь мой, — голос Меншикова был спокоен, почти ласков, — когда дурная кровь пущена и предатели отправились в ад, продолжим делить границы. Полагаю, после того, что Государь Петр Алексеевич, моими скромными руками, сделал для спасения ваших жизней, права Российской Империи на весь Каспий более не вызывают у вас возражений?

Тахмасп II молча потянулся за пером.

— Ну и вассальная клятва шаха остального великого Ирана, — сказал русский князь.

Игра на Востоке была сделана.

Глава 13

Петербург.

3 ноября 1726 года.

Я стоял в огромном, насквозь прокопченном амбаре, плотно окруженный гвардейцами личной охраны. Чуть поодаль жались друг к другу мастера, подмастерья и чумазые ученики — в их расширенных глазах первобытный страх мешался с лихорадочным предвкушением.

Боялись меня, а ждали… События, которое войдет в историю. Для этого, кстати, тут сразу три писаря, чтобы фиксировать все, всех, описывать происходящее в мельчайших подробностях. Историки будут любить меня за то, что такое большое внимание уделяю описанию эпохи, событий, людей.

Протоколы каждого собрания скрупулёзно готовятся в трех экземплярах, где один обязательно уходит в архив. Сперва секретный архив, а потом… потом посмотрим. Ну или мои потомки решат.

Но мы будем заявлять об изобретении, обязательно. Так что никакого секрета о самой машине, но по ее устройству… Вот документация постоянно охраняется.

Сейчас прямо перед нами, в полумраке цеха, сотрясая земляной пол, тяжко ухала машина. Лязгал металл, со скрежетом проворачивались тяжеловесные шестерни, и чугунное нутро неистово пыхтело, выхаркивая под потолок густой, едкий черный дым.

Крыша амбара была предусмотрительно приоткрыта, чтобы вытягивать чад, но сквозняк не справлялся. Дым сизой пеленой стелился вокруг нас, оседая сажей на камзолах и заставляя людей надсадно кашлять. Я тоже задыхался, но, казалось, не от угольной гари, а от обжигающего восторга, сдавившего горло.

У нас появилась паровая машина. Нет, больше того — у нас появился настоящий паровой двигатель! Неискушенному уму казалось бы, что это одно и то же, но разница была колоссальной. Прямо сейчас, в этих пропахших потом и железом стенах, мы с треском ломали хребет привычному ходу истории, перешагивая через целую ступень эволюции. Мы не просто догоняли — мы на десятилетия опережали своих западных конкурентов.

Я стоял, не шевелясь, и жадно впитывал этот момент. Наш век был эпохой относительно стерильной — да, непролазной грязи здесь хватало с избытком, но она была, так сказать, органического, природного свойства. А вот дымов — не печных, а производственных труб — тут считай и не было. Не скажу, что сильно по ним скучал, но все же дым из трубы парового двигателя казался изящным, красивейшим, сулящим надежду.

И, наверное, человеку, который не разделил мою проклятую и великую участь, не проснулся однажды в иной реальности, невозможно объяснить, как мучительно порой хочется услышать ритмичный стук мотора. Увидеть самодвижущуюся повозку. Но не ту жалкую механическую игрушку, что недавно собрали на петербургском заводе, где для движения нужно было до седьмого пота крутить педали и рычаги, словно отрабатывая каторгу позади тележки. Та нелепая колесница вставала намертво перед первой же колдобиной.

А теперь я смотрел на эту огнедышащую махину. Неуклюжий, чудовищно громоздкий механизм, который еще предстояло долго и мучительно уменьшать в габаритах. Но даже в таком, первозданно-грубом виде его уже можно было заковать в трюмы кораблей, чтобы навсегда лишить парусный флот зависимости от ветра. Назвать их пароходами.

— Выключай! Вижу, что работает! — резко махнул я рукой Константину Нартову.

Перепачканный в машинном масле, он носил теперь негласное звание Главного инженера Российской империи — почти как дворянский титул.

Амбар дружно выдохнул — люди физически обмякли от облегчения. Дело в том, что чуть ранее я приказал дать машине полные обороты, выжать из нее максимум и не ушел по-дальше, и никого не пустил укрыться.

Когда котел взвыл от напряжения, а на лицах конструкторов залегли глубокие, тревожные морщины, я ледяным тоном велел поднять давление еще выше. Смертельный риск. Слабая металлургия восемнадцатого века могла не выдержать — котел бы просто разорвало, похоронив нас всех в облаке раскаленного пара и осколков чугуна. Со мной даже попытались препираться, но под моим тяжелым взглядом все же открыли клапаны.

У оригинального Петра Великого была одна страшная черта, не свойственная психически здоровому человеку. Временами он полностью утрачивал инстинкт самосохранения — наступал глухой, темный кризис, приступ безумия, стирающий грань между смелостью и суицидом. И сейчас я был абсолютно уверен: если бы в этом изношенном теле находилось его изначальное сознание, а не мое, если бы истинный император Пётр Алексеевич увидел это ревущее механическое великолепие — его рассудок бы просто не выдержал. Он бы рухнул в пучину окончательного помешательства от мощи, которую сам же породил.

Конечно, этот двигатель был страшно далек от совершенства. Прямо сейчас, сквозь грохот и пар, и я, и мои механики уже видели, как его улучшить. Понимали, что нужно ставить систему спиральных труб — змеевиков, чтобы радикально увеличить площадь нагрева и повысить этот проклятый коэффициент полезного действия. Нам предстояли годы каторжного труда. Было куда расти.

Но я помнил свой последний визит на завод. Тогда, увидев готовую машину, инженеры снова начали ее разбирать, потому что «нашли способ сделать лучше». Классическая ловушка творцов. Мне пришлось разыграть такой первобытный, императорский гнев, выплеснуть столько ярости, что от ужаса механизм был не только собран за месяц, но и полностью прошел недельную обкатку.

Теперь нам нужно закладывать прототип парохода. И если дело пойдет так, то мои мрачные расчеты, что он сойдет со стапелей лишь через пять долгих лет, окажутся ошибочными. И этой ошибке я буду рад больше всего на свете.

Нам было мало одного триумфа. Теперь предстояло создать целую линейку паровых машин, масштабировать механизмы, ломая голову над тем, как с наименьшей кровью внедрять их в пыльные цеха мануфактур и сырые, гиблые шахты. А для этого нужно было, не откладывая ни на день, закладывать фундаменты сразу двух новых заводов, профилированных исключительно на производство паровых двигателей различных типов. И это ложилось на мои плечи чугунной плитой.

— Помните, господа, — мой голос прозвучал глухо,