Падение Левиафана. Часть 3 - Денис Старый

Обилича, что распорол живот османскому султану на Косовом поле, — резко дернулся, но сдержался. Он медленно повернул голову и, встретившись со спокойным, пронизывающим взглядом русского офицера, едва заметно, коротко кивнул.

Серб слишком хорошо понимал: без участия того мощного русского отряда, что пока держался в тени и стоял в стороне от открытых боевых действий, вся эта затея обречена. Русские уже сошли с перевалов, устроив там такие мастерские завалы, что турецкие горные коммуникации оказались парализованы.

Думать о независимости без этих закаленных бойцов — чистое безумие, о чем уже не единожды шушукались на этом самом собрании.

Милош с болью смотрел на своих соотечественников, терзаемых страхом. Эх, если бы они только знали! Если бы им было ведомо, что две с половиной тысячи русских воинов, уже доказавших свою исключительную выучку и смертоносную военную удачу, затаились совсем рядом.

А если вспомнить про еще один летучий отряд в три сотни отборных русских рубак, которые сейчас стоят на границе Болгарии и Валахии… Можно было не сомневаться: когда придет срок, они порвут хлипкие турецкие заслоны на этой границе и стремительным форсированным маршем выйдут точно туда, куда нужно.

Но говорить вслух об участии русских войск в грядущей операции было категорически нельзя. Смертельно опасно. Пока…

— Но само твое присутствие здесь, рядом со мной на этом холме у всех на виду… Разве это не кричит о том, что Россия уже участвует или, по крайней мере, намерена твердо вмешаться в дела Сербии? — понизив голос, вполне резонно процедил Кобылич, повернувшись к Чеботарю.

— Да брось ты, мой друг! — хмыкнул полковник, не меняя позы. — Я тут один, без своей армии. Это не участие, государь мой, это всего лишь «глубокое сочувствие».

— Ну, положим, не один. Ты привел с собой две сотни ветеранов, которые в нашем отчаянном положении способны перевернуть горы. Особенно если учесть, как они вооружены и как по-русски обучены убивать, — не унимался Милош.

Он использовал этот тихий диалог, заполняя паузу, образовавшуюся из-за непрекращающихся, но уже постепенно затухающих споров на склоне холма.

— Давай договоримся так, — Чеботарь невозмутимо посмотрел в ночную темноту, задумчиво чеканя слова. — Никаких официальных заявлений мы пока не делали. Поэтому мы просто проходили мимо. Дай, думаем, заглянем на огонек к братьям. По-дружески. По православному обычаю. И я уже сказал, что сам объявлю о своем участии и моего отряда. Но только при безвыходной обстановке.

Полковник сделал паузу, его глаза хищно сузились.

— Будь по-твоему… Думаю, что да. Время пришло сказать. А то я так гляжу на этих жужжащих пчел… того и гляди они вовсе передумают и пойдут по домам. А ведь все уже свершилось и да… ты, того и не ведая, правильно сказал, что австрийцы предали.

Глаза серба расширились, он мгновенно уловил изменившийся тон.

— У тебя… У тебя появились доказательства того, что австрийцы ведут сепаратные переговоры с турками за нашей спиной⁈ — жадно, почти задыхаясь от нахлынувшего предчувствия, догадался Милош.

На обветренном лице русского полковника — человека, которого многие в Европе небезосновательно считали одним из немногих действительных и самых опасных друзей императора Петра, — медленно расплылась яркая, откровенно злорадная усмешка.

Сработали шпионские закладки — то ли хитроумного резидента Неплюева, то ли самого Шафирова. Уже не имело значения, кто именно из этих мастеров тайной дипломатии сплел ту невидимую паутину, которая сейчас исправно выдала свой улов. И это были не просто досужие салонные сплетни или пересказы чужих слов.

На руках у Чеботаря оказались несколько критически важных, воистину смертоносных документов. Бумаг, способных разорвать в кровавые клочья весь русско-австрийский союз. Эти перехваченные депеши вскрывали всю гнилую изнанку большой европейской политики — безжалостной игры, где целые народы разменивались как медные пятаки, стоит только отбросить иллюзии милосердия и показные вопросы рыцарской чести.

Чеботарь не стал сходу вываливать всё это на своего друга, хотя изнутри его буквально распирало от осознания масштаба добытой информации. Ведь даже суровому, закаленному воину, который и на пороге сорокалетия в глубине души остается азартным мальчишкой, порой нестерпимо хочется похвастаться триумфом — словно той самой деревянной сабелькой, которую ему в детстве выстрогал отец. Но полковник подавил этот порыв, выдав лишь сухую суть.

— У меня есть точная копия письменного предложения австрийской стороны туркам, — негромко, но веско произнес он, глядя сербу прямо в глаза. — О том, чтобы вернуть состояние дел, которое было до войны 1717 года. А значит, они точно отдают Белград. И не только его. Они сдают всё обратно Османской империи. И это начало переговоров. Значит турки, не будь дураками, точно выторгуют больше. Австрийцы просто уйдут, как отступают и все…

Серб проявил горькую догадливость. Черты его лица заострились в свете факелов.

— И именно поэтому сейчас австрийцы, вместо того чтобы насмерть закрепиться в Белграде, просто пакуют обозы, выходят из города и оставляют его туркам на разграбление? — глухо спросил он. — И договора с турками не будет, чтобы не нарушать условия Русско-Австрийского союза. Отступление… только вид, что воюют… Да… С таким подходом, который нужен Вене, турки могут еще многое стребовать. В России же это понимают?

Но это был не столько вопрос, сколько тяжелый приговор, уже содержавший в себе чудовищное утверждение.

Чеботарь лишь молча, тяжело кивнул.

— Мы не удержим Белград только своими силами! — вдруг, словно удар набатного колокола, прозвучал над поляной вердикт.

Это был итог долгого, изматывающего спора всех собравшихся на этот стихийный, похожий на казачий круг, ночной совет.

И подобная трезвая резолюция оказалась неожиданной. Выходило, что те пылкие подметные письма и листовки, которые массово и тайно распространялись на сербских землях в последнее время, конечно, возымели свое действие, разожгли кровь, но окончательно голов не вскружили. Ни тем тертым гайдукам, кто уже ушел в леса партизанить, ни сочувствующим горожанам, которые только думали примкнуть к этому массовому сопротивлению. Люди смотрели суровой правде в глаза.

— У нас сейчас достаточно злости и сил для того, чтобы продолжать свою борьбу в горах. И мы дождемся Россию, раз уж трусливая Австрия не способна держать удар! — продолжал говорить суровый, убеленный сединами старейшина.

Он вышел вперед из толпы, остановившись у самого подножия холма, где Милош Кобылич стоял плечом к плечу с русским эмиссаром.

Горькое разочарование, смешанное с отчаянной надеждой, поселилось в душе и явно отразилось на измученном лице предводителя сербов. Он ждал решения Корнея.

Чеботарь замер. Несколько долгих секунд он молчал, взвешивая