Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

тут-то было. Спрятанные в руинах инструментального цеха «сорокопятки» дали залп. Первый «Т-4» задымил еще гуще, из смотровых щелей плеснуло пламя. Люки распахнулись, экипаж полез наружу.

Второй попытался прорваться. Выстрелив, он довольно бодро покатил вперед, но сразу несколько гранатных связок легли ему под гусеницы, мигом «разув». Выстрел из противотанкового ружья угодил в бензобак. Огонь сразу охватил моторный отсек.

— Вперед! — поднял роту Серегин.

Автоматчики рванули к импровизированным немецким огневым точкам, на бегу бросая гранаты и поливая очередями из ППШ. Сам лейтенант с двумя автоматчиками бросился к подбитому еще в начале боя кюбелю.

И почти сразу наткнулся на офицера с генеральскими регалиями. Тот попытался выстрелить в Серегина из своего «Вальтера», но Петрович, бывший московский ополченец, ударом приклада сшиб его на кирпичную крошку.

Оглушенный, генерал начал подносить ствол своего пистолета к виску, чтобы картинно застрелиться, но другой штурмовик, Ваня Васильев, уроженец Красноярска, вышиб ногой «Вальтер» из руки неврастеничного высокопоставленного фрица.

— Ишь чего захотел, — усмехнулся в сивые усы Петрович, — думал в свой фашистский рай ускользнуть… Не выйдет, вражина.

— Васильев, давай-ка этого самоубийцу в штаб, — приказал Серегин. — Там выяснят, что это за птица.

Шоссе Познань — Франкфурт. 1 ноября 1941 года.

Делегат связи нагнал нашу штабную колонну, когда мы выехали из Познани, над крышами которой уже развевались красные флаги. Заслышав бибиканье мотоцикла, я приказал остановить «Газ-61». Под дулами моей охраны, сержант с молниями в петлицах, доложил:

— Пакет от генерал-майора Лелюшенко.

Я кивнул Трофимову, тот взял пакет, вскрыл его, протянул содержимое мне. Я вчитался. «Товарищ командующий. 25-я танковая дивизия вермахта, пытавшаяся прорваться к Познани, разгромлена. Потери противника до двух тысяч убитыми, триста пленными. Подбито и захвачено сорок танков. Остатки отходят к Одеру, преследуемые нашей авиацией. По предварительным данным, наши потери составили двадцать машин и полторы тысячи человек убитыми и раненым. Ком. 47-й арм. г-м Лелюшенко».

— Благодарю за службу, товарищ сержант, — сказал я. — Может возвращаться в расположение своей части.

— Есть.

Он укатил, а я вернулся в машину. Впереди была переправа через Одру, а дальше уже начиналась Германия. Разумеется, я не собирался ехать до переправы на машине. Для этого у меня был мой штабной «Ли-2», а цель моей поездки была иной.

— Герман Капитонович, — сказал я начштаба, который ехал со мною. — Запишите для донесения в Ставку. Попытка 25-й танковой дивизии противника деблокировать познанскую группировку генерал-майора Эрнста Гонелла пресечена. Сам командующий немецким гарнизоном взят в плен и отправлен в Москву.

— Записал, товарищ командующий.

— Продолжаем движение.

Колонна тронулась в путь. Шоссе, по которой сравнительно недавно бодро катила та самая 25-я танковая дивизия вермахта, которая была сожжена на подступах к освобожденной Познани, оказалось целым, поэтому ехали мы недолго.

Мы свернули с шоссе в пятнадцати километрах от переправы, пересекли однокалейку, уходящую в лес, и продолжили путь по узкой бетонке, некогда перегороженной на съезде шлагбаумом, но теперь открытой. Это было неправильно, надо было установить здесь пост.

Впрочем, пост оказался впереди. Пришлось остановиться и предъявить документы суровому сержанту в форме внутренних войск НКВД. Грибника работа. Получив добро, мы поехали дальше, пока не увидели небольшой эшелон, стоявшей на той же однокалейке.

Здешний часовой нас к поезду не пускал, покуда не прибежал сам начальник особого оперативного отдела. Грибник сел рядом со мною, оставив охрану и моего ординарца на КПП. «ГАЗ-61» остановился на этот раз у единственного в составе пассажирского вагона.

— Вот познакомьтесь, товарищ командующий, — сказал майор госбезопасности, указав на подошедшего к нам невысокого плотного телосложения человека в штатском. — Это главный конструктор, товарищ…

— Да мы знакомы с Сергеем Павловичем, — отмахнулся я.

Москва — Стокгольм — Цюрих — Лондон.

В Москве, на приеме в шведском посольстве, второй секретарь Эрик Ульссен получил пакет с просьбой передать его «старым знакомым» в Цюрихе. На самом деле Ульссен был не только дипломатом, но и курьером.

За умеренную плату он брался доставлять частные письма советских граждан родственникам и коллегам, находящимся за рубежом, и по ряду причин, не желающим связываться с официальной почтой.

Советские разведчики и контрразведчики, разумеется, знали об этой стороне деятельности шведского дипломатического работника, а равно как и его слабости к деньгам, и давно использовали этот канал в своих целях.

Ульссен вылетел в Стокгольм по своим надобностям, даже не подозревая, что везет в портфеле очередную секретную депешу. В шведской столице, он опустил письмо в обыкновенный почтовый ящик.

Оно было адресовано доверенному лицу Гизевиуса, некому доктору Брауну, который регулярно обменивался корреспонденцией со стокгольмской клиникой, специализирующейся на эндокринологии.

Доктор Браун, несмотря на то, что действительно был известным эндокринологом, одновременно являлся агентом британской разведки, который не знал, что его связь с Гизевиусом давно известна НКВД.

Поэтому, тщательно скопировав послание, положил письмо в специальную ячейку в одном из банков Цюриха. У Гизевиуса в этом банке был «сейфовый депозит», куда письмо и переложил из ячейки хорошо оплачиваемый сотрудник кредитного учреждения.

Ганс Бернд Гизевиус, бывший сотрудник абвера, а ныне эмигрант, живущий в Швейцарии на положении «невыездного», получил уведомление о том, что в его банковскую ячейку поступили документы.

Такое случалось редко — ячейку он арендовал еще до войны, чтобы хранить копии секретных бумаг на случай, если нацисты доберутся до него. Теперь эти бумаги были переправлены на Британские острова, но ячейку клиент не закрыл.

Он пришел в банк один, без сопровождения. Охранник у дверей — швейцарец, спокойный и невозмутимый — кивнул, пропуская. Гизевиус прошел в помещение для клиентов, предъявил ключ. Клерк, пожилой мужчина в очках, проводил его к стене с ячейками.

— Четвертый ряд, седьмая сверху, герр Гизевиус, — напомнил служитель.

— Благодарю вас.

Протянув служителю купюру в пять швейцарских франков, Гизевиус вставил ключ, повернул. Замок щелкнул. Внутри, помимо старого конверта с засохшими сургучными печатями, лежал еще один — новехонький, без обратного адреса, с маркой Швеции.

Гизевиус взял конверт, вышел из банка. Только в номере отеля, запершись изнутри, он вскрыл его, дрожащими руками развернул листок. Почерк он узнал сразу. «Роды прошли успешно. Младенец весит около двадцати к. Родители довольны. Если адрес прежний, буду держать Вас в курсе происходящего. Вилли».

Адресат перечитал послание дважды, потом откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Здесь было над чем подумать. Канарис был захвачен русскими — Гизевиус узнал об этом окольными путями. Следовательно, он мог написать это письмо лишь под