Кровь Серебряного Народа - Алексей Викторович Вязовский

Жрец покачал головой.

— Они пытались вдохнуть жизнь в Сердце Леса и возродить у себя в Серебролесье рощу Элларии. И у них ничего не вышло, — Саэн опять криво усмехнулся, хотя в его глазах читалась тревога. — Они думали, что достаточно просто положить Сердце на землю в том месте, где должна вырасти Роща, спеть торжественный гимн. Но артефакт молчит. Он не признаёт их. Серебролесье сейчас тоже на грани катастрофы: их леса тоже сохнут, а наше Сердце Леса, на которое они возлагали свои последние надежды, в их руках — просто красивый булыжник.

— И что им теперь от нас нужно? — вновь спросил я.

— Теперь им нужна она, Лаэль, — тяжело вздохнул Саэн. — Последняя Хранительница рощи. Только она знает Песнь Пробуждения. Только ее кровь, связанная с этим городом и этой землей, может заставить Сердце биться. Ритуал Слияния Душ — вот зачем они здесь. Мы на это не пошли, опасаясь вызвать гнев Оракула. Но им наш Оракул не указ — у них своя ясновидица есть. Им не нужно наше золото и им плевать на наш голод. Им нужна Лаэль, чтобы она отправилась в Серебролесье и провела ритуал, который, скорее всего, выпьет ее досуха.

Я обернулся и посмотрел издалека на посла Таэлина. Тот стоял, натянутый как струна, и о чем-то вкрадчиво говорил с Келиром Арваэлом. И Келир одобрительно кивал, слушая слова почётного гостя города.

— Они хотят предложить нам союз, — продолжал Саэн, не сбавляя шага. — Дадут несколько десятков телег с зерном. Взамен на «небольшую услугу» со стороны Хранительницы. А нам то зерно… Капля в море.

Я это понимал. И четко осознавал, что даже «гномье» зерно заткнет дыру в дефиците еды на пару-тройку дней. Ладно, на неделю. А дальше что? Без плодов Элларии нам не выжить.

— Она не пойдет, — отрезал я.

— Она пойдет, если Совет прикажет, — возразил старый эльф. — Посмотри на этих людей на площади. Они едят кору с высохших деревьев. Келир продаст Лаэль за десять караванов с зерном, не моргнув глазом. И ритуал… Таэлин заикался о «Великом Проращивании». Но я-то знаю древние свитки. Чтобы пробудить Сердце в чужой земле, Хранительница должна отдать свою искру Эфира. Она станет частью дерева. Живым изваянием.

Я почувствовал, как внутри закипает холодная ярость.

— Значит, мы ходили к гномам зря? — спросил я.

— Возможно, это зерно поможет нам выжить до нового урожая. Обещают, что одна роща на востоке начнет скоро давать плоды. Да и на золото можно попробовать купить продовольствие в степи, у морских торговцев на западе. Но оно не защитит нас от «дружбы» Серебролесья. Они не уйдут без нее, Эригон. Они боятся смерти своего леса больше, чем войны с нами. И у них дружина под две тысячи стрелков.

— Кажется, битва за Эхо Гор была лишь разминкой, — проговорил идущий рядом мастер Тарвэн, который внимательно прислушивался к нашему разговору. — Настоящие крысы пришли не из-под земли, а из золотых лесов.

Я вытер ладонь о пыльный плащ и поднялся на крыльцо храма Оракула. Похоже, теперь меня, действительно, ждёт новая битва. Битва за Лаэль.

* * *

Тяжелые двери храма Оракула захлопнулись за нашими спинами, отсекая шум ликующей толпы. Здесь, под высокими сводами, Оракул — древнее изваяние, черты которого казались размытыми, словно само время пыталось стереть его из реальности — возвышался в центре зала. Его пустые глазницы смотрели в никуда, но я чувствовал на себе этот взгляд каждой клеткой тела.

Саэн жестом велел мне подойти ближе к алтарю. Его лицо в полумраке храма казалось маской, вырезанной из сухого дерева.

— Клятва была дана на крови, Эригон, — негромко произнес жрец. Голос его странно вибрировал под сводами. — Ты принес кровь врагов и хлеб для своего народа. Город Эхо Гор пал, и справедливость восторжествовала. Мастер Тарвэн, подтверждаешь ли ты его слова?

Тарвэн выступил вперед, его тяжелые сапоги гулко бухали по плитам пола.

— Подтверждаю, — голос эльфа был тверд. — Я видел наследника Гунбара на коленях у Магистрата. Я видел золото и зерно гномов. Клятва исполнена честно и до конца.

Саэн поднял руки, и я увидел, как воздух вокруг его пальцев начал едва заметно дрожать. Он коснулся ладонями алтаря. Тишина в храме стала абсолютной, давящей на уши. А затем… вспышка.

Лик Оракула будто расплылся в воздухе и глаза изваяния вспыхнули ровным, холодным светом, заливая зал призрачным сиянием. В тот же миг мою щеку обожгло. Я стиснул зубы, сдерживая резкий выдох. Ритуальная татуировка запульсировала, словно под кожей проснулось живое насекомое. Жар нарастал, становясь почти невыносимым, а затем резко сменился приятной прохладой.

— Клятва исполнена, — прошептал Саэн.

Я подошел к начищенному до блеска медному щиту, висевшему на одной из колонн. В отражении я увидел, что руна на моей щеке больше не была тускло-серой. Теперь она светилась мягким, изумрудно-зеленым цветом — знаком того, что Оракул принял мою жертву и признал долг погашенным.

— Теперь ты свободен от клятвы, Эригон, — Саэн опустил руки, его глаза закатились, он что-то забормотал невнятное, закрыл лицо ладонями. Мы с Тарвэном переглянулись. Что теперь делать?

Наконец, жрец отнял руки от лица, произнес:

— Оракул признал тебя главой рода Мирэйнов. Отныне ты посвящен в патриархи, со всеми правами и обязанностями.

Вот это номер… Это такая благодарность?

Тарвэн кивнул мне тайком на золотую корону Гунбара. Потом на алтарь. Туда я ее и положил со словами:

— Жертвую этот военный трофей Оракулу и Единому! Да свершится их воля.

Свет в глазах Оракула еще раз резко вспыхнул, а потом медленно угас.

— Дар принят! — подтвердил Саэн.

Вот так просто. Пришёл, отчитался, получил новую метку на щёку, пожертвовал золота и свободен.

Теперь можно пойти и поспать. Завтра буду думать уже, что делать дальше. Сейчас мне нужен только сон.

Мы вышли из храма через боковой предел. Стяг уже клонился к закату, окрашивая здания Митриима в тревожные багровые тона. У лестницы нас ждал молодой эльф в перепачканной чешуёй тунике, и его лицо выражало крайнюю степень растерянности.

— Мастер! — он подошел к нам. — Река… рыба ушла.

Мы с Тарвэном переглянулись. Похоже, неприятные сюрпризы на сегодня не закончились.

— Что ты несешь? Сейчас самый разгар нереста серебрянки.

— Она ушла, мастер! — в голосе рыбака сорвалась нота отчаяния. —