Режиссер из 45г V - Сим Симович

опишут имущество. Заберут «Вятки», заберут часы, заберут твои чертовы костюмы! А нас вышвырнут на улицу как бродяг!

Дуглас поднял голову.

— У меня есть сбережения. Немного. Я могу…

— Не хватит, Кирк, — отрезал Архитектор. — Твоих денег хватит на неделю аренды этого дворца. А нам нужна война. Война стоит дорого.

Леманский встал. Подошел к забитому фанерой окну. Сквозь щели пробивался свет Нью-Йорка. Города, который жил, торговал, спешил, не замечая, что в его сердце умирает мечта.

Москва предала. Вашингтон объявил вендетту.

Он остался один.

Сирота с амбициями императора.

— У нас нет денег, — произнес он тихо. — Но у нас есть кое-что дороже золота.

Репутация.

Вчера мы показали им шоу. Сегодня они хотят продолжения.

Мы продадим им не товары. Мы продадим им причастность.

Он резко повернулся к Стерлингу.

— Сколько у нас рекламных плакатов на складе? Тех, с Гагариным и тайгой?

— Тысячи. Зачем они тебе? Нами топить будем?

— Мы будем на них печатать.

Леманский взял со стола маркер. Подошел к стопке плакатов. Перевернул один. Чистая, плотная, белая бумага.

Быстрым, уверенным движением начертил прямоугольник. В центре — глаз в треугольнике. Но зрачок глаза — объектив кинокамеры.

Снизу размашистая подпись: «1 АКЦИЯ. КБ БУДУЩЕЕ. ЦЕНА СВОБОДЫ — $1».

— Что это? — Стерлинг поправил очки.

— Это наши деньги, Роберт.

Мы объявляем о создании Открытого Акционерного Общества.

Мы выходим на биржу. Но не на ту, где сидят жирные коты в Уолл-Стрит.

Мы выходим на улицу.

Мы продадим миллион акций. Обычным людям. Таксистам. Студентам. Домохозяйкам. Тем, кто вчера слышал «Рубин» и понял, что их обманывали.

Мы станем первой в мире Народной Корпорацией.

— Это незаконно! — взвизгнул пиарщик. — Комиссия по ценным бумагам нас посадит! Нужна регистрация, проспект эмиссии, андеррайтеры…

— Мы пираты, Роберт! — гаркнул проснувшийся Уэллс. Он поднялся с груды тряпья, огромный и лохматый. — Пиратам не нужны андеррайтеры. Пиратам нужен черный флаг и попутный ветер.

Мне нравится дизайн. Глаз. Всевидящее око, которое подмигивает Системе. Гениально.

Леманский бросил маркер.

— Печатать. Прямо сейчас.

Найдите подпольную типографию. Битники помогут. У них есть выходы на анархистов в Бронксе.

К утру мне нужен миллион листов.

Завтра мы устроим IPO, которого этот город еще не видел.

Бронкс. Промзона.

Гараж, где пахло мазутом, типографской краской и сыростью. Дождь барабанил по жестяной крыше, создавая ритм для безумной работы.

Здесь кипела жизнь.

Битники, инженеры КБ, безработные актеры (друзья Дугласа) работали как единый механизм.

Старый ротапринт стучал как пулемет, выплевывая листы.

На глянцевой стороне — улыбающийся советский космонавт. На обратной — печать «ПИРАТЫ» и номинал.

Каждая акция подписывалась вручную. Стерлинг, Дуглас, Уэллс и Леманский сидели за длинным столом и ставили автографы, пока не сводило пальцы.

В углу гаража Петр Ильич колдовал над грузовиками доставки.

Синие фургоны с надписью «Вятка» превращались в броневики информационной войны.

На крыши варили сваркой огромные рупоры, снятые со списанных полицейских машин (купленных на свалке за ящик водки). Борта обшивали листами фанеры — защита от камней.

Леманский ходил между станками. Он был спокоен, собран, холоден.

Но внутри горел огонь.

Нужны были деньги на краску. На бензин. На взятки копам, чтобы те не накрыли типографию раньше времени.

Касса была пуста.

Он вышел на улицу, под дождь.

Там стояла его «Волга». Черная, блестящая, хищная. Его личный танк. Символ его статуса.

Рядом курил старый механик-итальянец, владелец гаража.

— Тони, — Леманский похлопал по капоту машины. — Сколько дашь?

Итальянец поперхнулся дымом.

— За «Волгу»? Мистер Леманский, вы шутите? Это же… это ваша кожа.

— Кожа новая нарастет. Мне нужен кэш. Сейчас.

И часы.

Архитектор расстегнул браслет. Снял «Полет». Тяжелое золото. Первый экземпляр серии.

— И за это.

— Володя! — Стерлинг выбежал из гаража. — Ты что творишь⁈ Ты продаешь машину? Ты продаешь часы?

Это же символы! Если люди увидят тебя пешком, они решат, что ты сдался!

— Символ — это я, Роберт. — Леманский бросил ключи итальянцу. — А машина — это железо. Железо должно воевать.

Тони, давай деньги. Все, что есть в сейфе.

Итальянец молча вынес пачку долларов. Мятые, пахнущие чесноком и смазкой купюры.

Леманский взял их.

Подошел к ротапринту. Бросил деньги на стол печатника.

— Еще пятьдесят тысяч экземпляров. И заправьте грузовики под завязку.

Мы выступаем на рассвете.

Дуглас, наблюдавший эту сцену, медленно снял с пальца перстень с бриллиантом.

Положил его на стол рядом с деньгами.

— Я тоже в деле. Этот камень мне подарила студия, когда я подписал рабский контракт. Пусть теперь он послужит свободе.

Уэллс пошарил по карманам. Достал початую бутылку виски.

— А я могу пожертвовать вдохновением. Кто будет пить?

Смех. Нервный, злой, веселый смех людей, которым нечего терять.

Армия оборванцев в смокингах готовилась штурмовать Уолл-Стрит.

Ночь над Нью-Йорком.

Крыша разгромленного магазина на Пятой авеню.

Дождь лил стеной, заливая аппаратуру, укрытую брезентом.

Петр Ильич совершил чудо. Из деталей трех «Рубинов», антенны от «Кадиллака» и какой-то матери он собрал передатчик.

Мощность — дикая. Частота — плавающая. Она перебивала сигнал официальных радиостанций в радиусе десяти миль.

— Готово, — прохрипел инженер, вытирая руки ветошью. — Лампы выдержат минут двадцать. Потом сгорят.

— Двадцати минут хватит, чтобы поджечь мир, — ответил Орсон Уэллс.

Режиссер стоял перед микрофоном, замотанным в целлофан. Он был мокрым насквозь, вода текла по его огромному лицу, но он выглядел счастливым.

Это была его стихия. Радио. Голос. Тьма.

— Включай.

Щелчок тумблера. Гул. Эфир зашипел.

Уэллс набрал воздуха в легкие. Его грудная клетка раздулась, как кузнечный мех.

— Граждане Готэма! — его бас, усиленный электроникой, ворвался в приемники таксистов, в радиолы ночных кафе, в спальни бессонных клерков.

— Говорит Орсон Уэллс. Говорит Тень.

Вы спите? Проснитесь.

Они хотят купить ваши сны. Они хотят продать вам ваше же будущее в кредит.

Ваши банкиры говорят, что деньги любят тишину.

Ложь! Деньги любят правду!

Голос гремел над городом. Люди останавливались на улицах. Поднимали головы к небу, откуда, казалось, звучал этот гром.

— Мы построили Ковчег. Но они хотят его потопить. Они перекрыли нам воздух, потому что мы отказались торговать вашей свободой.

Завтра утром мы выйдем на ступени Биржи.

Мы не просим милостыню. Мы предлагаем долю.

Долю в пиратском корабле, который поплывет против течения.

Один доллар.

Один доллар за право сказать «Нет» их системе.

Один доллар за акцию Лаборатории Свободы.

Приходите. Приносите