Режиссер из 45г V - Сим Симович

Это не транзакция. Это бартер. Бумага на завод.

Агент отступил.

— Это… это незаконно. Происхождение средств…

— Происхождение — народ США. — Леманский швырнул деньги обратно на гору. — Хотите арестовать эти деньги? Попробуйте. Но вам придется арестовать сто тысяч человек, которые их мне дали.

Ангус!

Старик Маккензи смотрел на гору кэша. Его глаза, мутные от бурбона, прояснились. Он никогда не видел столько живых денег.

— Да? — прошептал он.

— Пиши расписку. Продажа завода за наличный расчет. Прямо сейчас.

Ты платишь долги банку. Остальное — твоя пенсия.

Но с одним условием.

Ты остаешься управляющим. Формально.

Потому что я не знаю, как варить стекло. А ты знаешь.

Маккензи дрожащей рукой потянулся к ручке.

Агенты переглянулись.

— Мы вызовем полицию. Это отмывание…

— Вызывайте, — вмешался Майк Кувалда, поигрывая монтировкой. — Но учтите, парни. Это наши деньги. Если вы попытаетесь забрать нашу зарплату… В Питтсбурге много глубоких шахт. И там темно.

Агенты оценили обстановку.

Четыре амбала. Безумный русский. Гора денег. И атмосфера бунта, которая висела в воздухе плотнее сигаретного дыма.

Они проиграли. Бюрократия разбилась о реальность.

— Мы еще встретимся, Леманский, — процедил агент, пятясь к двери.

— Обязательно. Когда вы придете покупать мои акции.

Час спустя.

Главный цех.

Огромное пространство, похожее на собор, построенный для поклонения огню.

Своды терялись в темноте. Печи, холодные, черные, стояли как алтари мертвых богов.

Вокруг собрались все. Двести рабочих ночной смены.

Они молчали.

Они видели мешки с деньгами, которые пронесли в контору. Слухи распространяются быстрее света.

Леманский стоял на металлическом мостике у Печи №1.

Он снял плащ. Снял пиджак. Закатал рукава белой рубашки.

Внизу — море хмурых лиц.

— Я купил этот завод, — его голос, усиленный акустикой цеха, звучал жестко. — Но я не стал вашим хозяином.

Хозяев больше нет.

Те, кто сидел в Нью-Йорке и решал, жить вам или умереть, ушли.

Теперь здесь решаем мы.

Он достал пачку акций.

— Я не плачу зарплату. Я плачу долю.

Каждый из вас получает пакет акций. Вы работаете не на дядю. Вы работаете на себя.

Если завод встанет — вы потеряете все.

Если завод заработает — вы станете богатыми.

Ропот в толпе. Недоверие.

— А что мы будем делать? — крикнул кто-то. — Стекло никому не нужно! Рынок забит дешевым пластиком!

— Мы будем делать не просто стекло.

Леманский взял лом. Подошел к горе бракованных листов в углу.

Ударил. Звон. Осколки.

— Обычное стекло бьется. Обычное стекло лжет.

Мы будем варить «McKenzie Armor».

Триплекс. С добавлением редкоземельных металлов. По моей формуле.

Стекло, которое держит пулю. Стекло, которое не искажает свет.

Оно нужно для моих машин. Для моих витрин. Для моих экранов.

У меня есть заказ на миллион квадратных футов.

Но мне нужно качество.

Советское качество. Военное качество.

Вы готовы работать так, как будто делаете броню для танков?

Тишина.

Майк Кувалда вышел вперед.

— Если ты платишь наличными, русский… Мы сварим тебе хоть чертов криптон.

Зажигай.

Леманский взял факел.

Промасленная ветошь на конце длинного шеста.

Степан поднес зажигалку.

Пламя вспыхнуло.

Архитектор подошел к жерлу печи.

Газовые форсунки зашипели, подавая смесь.

— Огонь! — крикнул он и швырнул факел в черную пасть.

Взрыв.

Гудение.

Оранжевый свет ударил из печи, осветив цех. Тени заметались по стенам. Лица рабочих окрасились в цвет расплавленного золота.

Тепловая волна ударила в лицо, высушивая капли дождя.

Печь ожила.

Завод задышал. Низкий, утробный гул начал нарастать, от него вибрировал пол.

Это был звук индустриализации. Звук, который Леманский помнил по Магнитке, по военным заводам Урала.

Музыка созидания.

Он смотрел на огонь.

В огне сгорали запреты ЦРУ. Сгорала блокада. Сгорала его прошлая жизнь.

Здесь, в Питтсбурге, он перестал быть просто торговцем.

Он стал промышленником.

Пиратом, который строит свой флот.

Стерлинг подошел к нему, вытирая пот со лба.

— Мы потратили все, Володя. Два миллиона. У нас осталось на бензин до Нью-Йорка и пару гамбургеров.

— У нас осталось главное, Роберт.

Леманский указал на реку расплавленной массы, которая начинала формироваться в недрах печи.

— У нас есть средство производства.

А деньги… деньги мы напечатаем. Или заработаем.

Теперь мы делаем прозрачность. А прозрачность стоит дорого.

Он повернулся к рабочим.

— По местам! Первая плавка — пробная. Но если я найду хоть один пузырек воздуха — я заставлю вас его съесть.

Работаем!

Цех ожил. Загрохотали конвейеры. Люди забегали, занимая посты.

Майк Кувалда, уже без монтировки, но в защитных очках, орал команды, раздавая подзатыльники молодым.

Леманский надел пиджак.

Он чувствовал себя уставшим, но абсолютно, кристально живым.

Стекло будет.

А значит, будут экраны для правды.

Первый бастион взят.

Теперь нужно одеть армию.

— В машину, — скомандовал он. — Едем в Бронкс. Портные ждут.

Нью-Йорк, Нижний Ист-Сайд.

Заброшенная станция метро «City Hall».

Место, вычеркнутое из карт, забытое Богом и транспортным управлением. Здесь пахло сыростью, крысиным пометом и электричеством высокого напряжения, гудящим в кабелях за стеной.

Своды, выложенные плиткой «Гуаставино», покрылись копотью. Рельсы ржавели во тьме.

Но сегодня тьму разогнали.

Сотни прожекторов — тех самых, снятых с разбитых витрин на Пятой авеню — резали пространство, создавая геометрию света и тени.

Вместо подиума — перрон, посыпанный гравием и битым кирпичом.

Вместо бархатных кресел — деревянные ящики из-под патронов (купленные на армейской распродаже).

Публика собралась пестрая.

Здесь были битники из Виллиджа в растянутых свитерах. Гангстеры из Маленькой Италии в дорогих пальто. Скучающие светские львицы, ищущие острых ощущений. Журналисты, которых не пустили бы на показ «Dior», но которых позвал Стерлинг.

Входной билет — одна акция «КБ Будущее». Или сто долларов наличными.

Никаких пригласительных. Никаких списков. Только живой интерес и жажда нового.

Заиграла музыка.

Не джаз. Не рок-н-ролл.

Тяжелый, ритмичный стук. Запись работы пресса на заводе в Питтсбурге, зацикленная в бесконечный индустриальный марш.

Бум. Ш-ш-ш. Бум.

Из тоннеля, из клубов пара, вышла первая модель.

Это была не манекенщица с осиной талией.

Это был боксер-тяжеловес из Гарлема. Шрам на щеке, сломанный нос.

На нем — бушлат.

Темно-синий, почти черный. Грубая шерсть, пропитанная водоотталкивающим составом. Высокий воротник-стойка, закрывающий пол-лица. Металлические пуговицы с якорями.

Он шел не походкой модели. Он шел походкой человека, который пробирается через руины.

Тяжелые ботинки на рифленой подошве хрустели гравием.

Голос Орсона Уэллса ударил из динамиков, эхом отражаясь от сводов:

— Город — это не сад. Город — это джунгли. В джунглях