Режиссер из 45г V - Сим Симович

Глаз-камера смотрел на него.

Он вспомнил рисунок углем. Алина под дождем.

Где она сейчас? На Лубянке? В ссылке?

Он спас свое дело. Но он потерял ее.

Эта мысль жгла, но он загнал ее глубоко внутрь. Сейчас нельзя было показывать слабость.

Он встал.

Подошел к карте мира, висевшей на стене сейфа.

Флажки СССР и США торчали в Москве и Вашингтоне.

Он достал из кармана черный маркер.

Нарисовал жирный крест на Нью-Йорке.

Потом — на Лос-Анджелесе.

Потом — на Париже.

— Мы не покупаем острова, Роберт, — сказал он тихо. — Мы создаем архипелаг.

Мы больше не зависим от Москвы. Мы не зависим от Вашингтона.

Мы — государство в государстве.

Акционерное Общество «Пираты».

Наши законы — стиль и правда.

Наши границы — там, где ловит наш сигнал.

Он налил виски в бумажный стаканчик.

— За свободу.

И за то, что мы только что приватизировали душу капитализма.

Они чокнулись.

В пустом, темном, разрушенном магазине, на куче денег, сидели четверо безумцев, которые только что изменили мир.

Завтра начнется новая эра.

Завтра Леманский начнет снимать свой Главный Фильм.

А пока…

Пока они были королями ночи.

Глава 15

Питтсбург не спал. Он умирал во сне.

Три часа ночи. Дождь здесь не смывал грязь, а размазывал ее, превращая город в черно-белую гравюру, протравленную кислотой. Небо низкое, тяжелое, цвета мокрого свинца. Воздух пахнет серой, окисленным металлом и дешевым виски — запахом безработицы.

Черная «Волга» (выкупленная обратно у механика Тони за тройную цену через день после IPO) прорезала лужи, поднимая фонтаны грязной воды.

Впереди, за сетчатым забором, увенчанным ржавой колючей проволокой, темнела туша завода «McKenzie Glass».

Когда-то здесь варили лучшее стекло в Пенсильвании. Витрины для небоскребов Манхэттена. Линзы для маяков. Теперь трубы молчали. Окна цехов были разбиты — ирония судьбы: сапожник без сапог, стекольный завод без стекол.

Машина остановилась у проходной.

Леманский вышел под дождь.

Плащ мгновенно потяжелел. Ветер с реки Мононгахела пробирал до костей, но Архитектор не чувствовал холода. Он чувствовал вибрацию.

Не физическую. Историческую.

Это было место силы. Сломанной, преданной, но силы.

Следом вылезли Стерлинг и Степан.

Стерлинг кутался в пальто, прижимая к груди портфель. Он боялся этого города. Питтсбург не любил пиарщиков. Здесь били в морду за лишнее слово.

Степан же, наоборот, расправил плечи.

— Как дома, — пробасил он, оглядывая ржавые фермы. — Уралмаш. Только трубы пониже и дым пожиже.

У ворот их встретили.

Не почетный караул. Пикет.

Два десятка мужиков в промасленных куртках, бейсболках, натянутых на глаза, с битами и монтировками в руках.

Профсоюз. Последняя линия обороны людей, которых списали в утиль.

Вперед вышел гигант с рыжей бородой. Майк «Кувалда» О’Нил.

— Проваливайте, — сказал он без предисловий. — Маккензи сказал, вы из Нью-Йорка. «Костюмы». Приехали пилить станки на металлолом?

Мы не дадим. Мы ляжем под грузовики, но завод не отдадим.

Леманский подошел вплотную.

Между его лицом и монтировкой Майка было десять сантиметров.

— Я не из Нью-Йорка, Майк. Я из Сталинграда.

Там мы не ложились под танки. Мы их жгли.

Я приехал не пилить. Я приехал разжигать.

Майк сплюнул под ноги.

— Русские? Еще лучше. Коммунисты приехали учить нас работать?

— Капиталисты приехали дать вам долю.

Леманский не стал спорить. Он кивнул Степану.

Телохранитель открыл багажник «Волги».

Там не было оружия.

Там лежали ящики с водкой «Столичная» (из старых запасов склада) и блоки сигарет.

А поверх — пачка бумаг. Акции.

— Пропусти к хозяину, Майк. Если договоримся — завтра утром печь заработает. Если нет — можешь разбить этой монтировкой мою голову.

А пока — согрейтесь.

Рыжий посмотрел на ящики. Потом на глаза Леманского.

В них не было страха. В них был тот же холодный огонь, что горел в печах до их остановки.

— Пропустите, — буркнул Майк. — Но мы будем ждать здесь.

Кабинет директора завода напоминал каюту капитана тонущего корабля.

Дубовые панели, покрытые пылью. Модели парусников. И запах перегара, въевшийся в стены.

Ангус Маккензи, старик с лицом, похожим на печеное яблоко, сидел за столом. Перед ним — бутылка бурбона и пистолет. Он готовился не к продаже. Он готовился к финалу.

— Вы опоздали, мистер Леманский, — прохрипел он, не вставая. — Банк звонил час назад. Они наложили арест на имущество. За долги. Завтра приедут аукционисты.

Завод мертв. Я банкрот.

— Банк — это бумага, Ангус. А завод — это стены и люди.

Леманский сел напротив. Отодвинул пистолет в сторону, как ненужный столовый прибор.

— Я знаю про арест. ЦРУ надавило на кредиторов. Они хотят, чтобы я остался без стекла. Они думают, что если перекрыть кран, я засохну.

— Им виднее. Вы связались с правительством, сынок. Это плохая идея. Они…

Дверь распахнулась.

В кабинет вошли двое.

Серые плащи. Шляпы. Лица, стертые ластиком бюрократии.

Агенты. Тени Вашингтона.

— Сделки не будет, — произнес один из них, доставая удостоверение. — Мистер Маккензи, любые операции с активами запрещены федеральным судьей. Счета господина Леманского под наблюдением. Любой чек, выписанный им, будет заблокирован.

Агент повернулся к Архитектору.

— Мы предупреждали, Владимир. Кислород перекрыт. Вы можете купить хот-дог, но вы не купите завод. Уезжайте.

Маккензи уронил голову на руки.

— Я же говорил… Все кончено.

Леманский медленно закурил. Щелчок «Зиппо» прозвучал как выстрел.

— Вы плохо слушали, господа.

Он посмотрел на агентов.

— Вы сказали: «Счета заблокированы». «Чеки недействительны».

Верно.

Банковская система принадлежит вам. Вы контролируете цифры в компьютерах. Вы можете стереть ноли со счета.

Но вы забыли одну вещь.

— Какую? — усмехнулся агент.

— Деньги были придуманы до банков.

Леманский кивнул Стерлингу.

— Роберт. Зови ребят.

Стерлинг открыл дверь в коридор.

Послышался тяжелый топот.

В кабинет вошли четверо рабочих (те самые, с битами, во главе с Майком).

Они несли брезентовые мешки. Грубые, инкассаторские мешки с печатью «Вятка».

Мешки с глухим стуком упали на стол Маккензи, едва не раздавив модели кораблей.

— Что это? — агент побледнел.

Леманский развязал горловину ближайшего мешка.

Перевернул.

На стол вылился зеленый водопад.

Купюры.

Доллары. Пятерки. Десятки. Двадцатки.

Мятые. Грязные. Пахнущие потом, табаком, бензином, дешевыми духами.

Деньги таксистов. Деньги официанток. Деньги студентов.

Деньги Улицы.

— Два миллиона долларов. Наличными.

Леманский взял горсть купюр, поднес к лицу агента.

— Чувствуете запах? Это запах свободы. Его нельзя заблокировать. Его нельзя отменить