Рассвет русского царства. Книга 7 - Тимофей Грехов

Она посмотрела на молодую жену Дмитрия.

— Ну а ты? Как ты на это вообще смотришь? — спросила Мария Борисовна. — Не проще было бы отдать девку в монастырь, на воспитание? Или в деревню дальнюю? Зачем тебе этот крест?

— Дмитрий на это никогда не пойдёт, — покачала головой Алёна. — Он упёртый. Да и я, если честно… не смогу так. Дима вчера правильно сказал. Дети не должны отвечать за грехи родителей. Девочка ни в чём не виновата. Она просто есть.

Алёна выдержала паузу, а потом добавила тише.

— Тем более, если там разобраться, то и родители её были… жертвами обстоятельств. Ни в чем не виноваты по большому счёту. И мне кажется правильным закончить этот порочный круг богоугодным делом.

— А с этого момента поподробнее, — Мария Борисовна подалась вперёд, чуя, что за простой историей блуда скрывается что-то большее. — Кто мать?

Алёна тяжело вздохнула. Видно было, что ворошить это ей неприятно, но скрывать от Великой княгини смысла не было.

— Её звали Марьяна… Она и её муж, Ванька Кожемякин, были из простых. Они задохнулись в порубе, во время пожара в Кремле.

Мария Борисовна нахмурилась. Пожар в порубе… Тот самый, который устроили, чтобы вытащить Глеба.

— А как они там оказались? — спросила она.

— Они служили Ряполовским, — ответила Алёна. — Были при них. Когда Ратибора и Любаву схватили, их тоже забрали.

При упоминании фамилии «Ряполовские» внутри у Марии всё похолодело. Она резко всмотрелась в лица Анны и Алёны. Знают ли они? Догадываются ли, какую роль сыграл Глеб Ряполовский в её судьбе? Знают ли, почему на самом деле умер Иван Васильевич?

Но на лицах женщин было лишь сочувствие к сироте. Никакого подозрения или усмешки… они не знали её тайны.

Мария Борисовна незаметно выдохнула.

— Ясно, — сказала она ровным голосом, мастерски скрывая облегчение. — Что ничего не ясно. Ладно, давайте закроем эту тему.

В этот момент, словно по заказу, появились слуги. Они внесли подносы с дымящимися кружками, кувшины с горячим, пряным сбитнем. Запах мёда, гвоздики и трав наполнил беседку, разгоняя тяжёлые мысли. На блюдах горками лежали печатные пряники, орехи в сахаре, пастила.

Разговор, как это бывает у женщин, плавно перетёк в другое русло. И напряжение спало.

— Расскажи, Алёна, — попросила Мария Борисовна, делая глоток горячего напитка. — Как тебе там, в Курмыше? Не страшно? Всё-таки граница, татары рядом.

Алёна, поначалу скованная, постепенно расслабилась. Сбитень согревал, а интерес Великой княгини казался искренним.

— Страшно бывает, — призналась она. — Но Дмитрий… с ним спокойно. Он такую крепость отстроил, что никакой татарин не страшен.

И она начала рассказывать. О своём бытье, о том, что Дмитрий не запирает её в тереме, что она вольна гулять по городу, когда захочет.

— Я ведь лошадей люблю, — с улыбкой говорила Алёна, и глаза её засияли. — Дмитрий мне разрешает верхом ездить. Аргамака подарил! Мы часто выезжаем в поля, за ворота. Ветер в лицо, простор… Никто не косится, не шепчется. Там всё проще, свободнее, чем… — сделала она паузу. — Даже в Нижнем Новгороде было не так.

Мария Борисовна слушала и чувствовала, как внутри снова поднимает голову та самая зависть. Только теперь она была острее.

Почти всю свою сознательную жизнь она, Мария Тверская, а потом Московская, прожила в четырёх стенах. Из золотой клетки в Твери, в золотую клетку Кремля.

Невольно Мария Борисовна снова вспомнила о Глебе. Ведь именно этого она искала в его объятиях: глотка свежего воздуха, побега из душной клетки. Но Глеб оказался предателем и слабаком. (Мария Борисовна не могла понять, что боль способна развязать любые языки. И единственный шанс не проболтаться – это умереть. Ну или быть спасенным. Мария Борисовна… ей никогда не причиняли такой боли, поэтому она не могла понять предательство Глеба.)

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение.

— А скажи мне, Алёна, — перебила она поток восторгов, пытаясь перевести разговор на деловой лад. — Вот Дмитрий говорит, что ему нужно в Курмыш вернуться. Мол, печи там у него, колёса какие-то водяные, мастерские. А как ты считаешь… возможно ли такие мастерские построить здесь, в Москве?

Алёна нахмурилась. Она явно не ожидала такого вопроса. Но подвоха не почувствовала.

— Ой, Мария… — протянула она растерянно. — Я в этом деле не разумею совсем. Что там и как движется, какие реки нужны… Я только видела, как оно всё грохочет и крутится. — Она помолчала, подбирая слова, а потом посмотрела на княгиню. — Но я верю в своего мужа. Если бы он захотел, если бы волю дал… то он бы смог это сделать где угодно.

Мария Борисовна задумчиво кивнула, принимая ответ. Верная жена. Не лезет в дела мужа, но стоит за него горой. Даже при том, что только что узнала про незаконнорождённую дочь…

— Спасибо, Алёна, — сказала она. — Я тебя услышала.

Солнце поднялось уже высоко и начало припекать. Даже в тени беседки становилось душно.

— Что-то жарко становится, — заметила Великая княгиня, обмахиваясь платком. — Пойдёмте в палаты. Я вам Тимофея покажу. Он как раз проснуться должен был.

Предложение было принято с радостью. Женщины поднялись и, шурша юбками, направились к терему.

Они поднялись на второй этаж, прошли анфиладой комнат. Здесь было прохладно и тихо… или почти тихо.

Когда они подошли к дверям, ведущим в приёмную, послышался крик.

Голос был мужской наполненный гневом. И голос этот был до боли знаком и Анне Тимофеевне, и Марии Борисовне.

Это орал Алексей Шуйский.

Женщины переглянулись и ускорили шаг.

— СКОЛЬКО⁈ — с сильным возмущением кричал Шуйский. — СКОЛЬКО ТЫ СКАЗАЛ ОСТАЛОСЬ ДЕНЕГ В КАЗНЕ⁈

Глава 14

Главный вход был открыт, но мне туда было не нужно. Я знал, где искать владыку, когда службы не идут. Обогнув белокаменную громаду, я нырнул в узкий проход между собором и митрополичьими палатами.

В конце коридора, у неприметной тяжелой двери, обитой железом, стоял молодой служка в черном подряснике. Увидев меня, он встрепенулся и, узнав,

тут же склонил голову.

— Мне к митрополиту, — коротко бросил я.

Служка кивнул, юркнул за дверь и через минуту вернулся, распахнув её передо мной пошире.

—