Рассвет русского царства. Книга 7 - Тимофей Грехов

— Я… я воспользовался моментом, — начал он сбивчиво. — Помните, когда рынды мятеж подняли? Когда предатели ворота открыли и Углицкого с Волоцким выпустили?

Я кивнул. Та ночка в Кремле выдалась жаркой.

— Ну вот, — продолжил Афанасий. — Суматоха была страшная. Все бегали, орали, пожар этот… Стража от сокровищницы разбежалась и у дверей никого не стояло. Я и зашел… Спокойно зашел, мешки набил, да и вынес через черный ход, пока никто не видел. В телегу под навоз спрятал и вывез.

— Ловко, — процедил Алексей сквозь зубы. — А дальше что?

— А потом мне надо было их как-то грамотно расписать, — пояснил дьяк. — Куда деньги ушли и всё такое. Чтобы комар носу не подточил. Вот я и придумал про гробы кипарисовые да про рынд…

Я нахмурился, глядя на этого жалкого человечка.

— И на что ты надеялся? — спросил я. — Ты думал, что пропажу в шесть тысяч, да еще и с такими приписками, никто не заметит? Это ведь не маленькие деньги, Афанасий.

Шуйский, стоявший рядом, тоже смотрел на дьяка с недоумением.

— Ты правда думал, что я настолько слеп? — с возмущением спросил он.

Афанасий поднял на него глаза.

— Честно? — спросил он тихо.

— Честно, — буркнул Алексей. — Говори, как есть.

Дьяк вздохнул, опустив голову так низко, что подбородком коснулся груди.

— Бежать я собирался через неделю в Новгород, а оттуда в Кастилию податься.

— Ну ты даешь! — выдохнул Шуйский.

Он резко развернулся к дверям и гаркнул:

— ЭЙ! — дверь распахнулась, и на пороге возникли двое дюжих стражников. — Забрать! — рявкнул Алексей, указывая на дьяка. — В поруб его! И глаз не спускать! Головой отвечаете!

Стражники подхватили Афанасия под руки и поволокли к выходу. Дьяк уже не сопротивлялся, он висел на их руках, как тряпичная кукла, всхлипывая и бормоча что-то нечленораздельное.

— Дааа, уж. Повезло, — сказал Алексей.

— Ага, — согласился я.

— Ладно, дело сделано, вор пойман. Я сейчас вместе с ним поеду, пусть покажет место, где серебро зарыл. Но сначала к Марии Борисовне надо, доложить. Негоже такие новости в тайне держать.

— К Марии Борисовне я с тобой, — сказал я, поднимаясь следом.

Алексей удивленно посмотрел на меня.

— Да? Ты же вроде домой хотел.

— Вспомнил, что у нас пленники остались, — пояснил я. — Мария Борисовна предлагала мне их переселить в Курмыш. — Видя, что Шуйский не понял о ком я, пояснил: — Ратников, что за Углицкого стояли. Я просил дать мне время подумать. Вот, надумал.

— И что надумал? — поинтересовался Алексей.

— Молодых только заберу, — ответил я. — Тех, кому до двадцати пяти, ну, может, до тридцати. Кто еще не закостенел, кого переучить можно. А старых… старых нет смысла тащить. Пусть домой возвращаются, к семьям.

— И сколько таких у нас в плену?

— Почти пять сотен, — ответил я.

Шуйский посмотрел на меня.

— Ты извини, что спрашиваю, а жалование ты им платить сможешь?

— Вот теперь не знаю, — ответил я.

— Почему теперь?

— Потому что рассчитывал, что Мария Борисовна заплатит не меньше тысячи серебром за пять орудий, а сейчас я узнаю, что денег в казне нет.

— И что делать будешь? — спросил Алексей.

Я ненадолго задумался.

— Слушай, а пороховые мастерские… — сделал паузу. — Их много?

— Эммм, — не поняв почему я спросил про них, Шуйский замедлил шаг. — Две всего. А что?

— Да, думал, может тогда порохом взять. У меня в Курмыше только-только заложили мастерскую. А так, в случае набега, хоть будет чем отбиться.

— Ну, это тебе с Марией Борисовной лучше обсудить. Хотя, думаю, она тебе не откажет.

Глава 15

Прошло ещё три томительных недели, прежде чем Мария Борисовна наконец-то соизволила отпустить меня в Курмыш. И, видит Бог, я был этому несказанно рад. Москва, при всей её пышности и возможностях, душила меня своими интригами, шепотками за спиной и необходимостью постоянно оглядываться.

Впрочем, время это я даром не терял. Работа была проделана колоссальная, и результаты её должны были окупиться сторицей.

Начать, пожалуй, стоит с того, что я провел, наверное, самое масштабное собеседование в своей жизни. Мария Борисовна пошла мне навстречу и отдала мне пленных ратников мятежных князей.

В итоге я отобрал сто девяносто семь молодых воинов. Крепкие парни от двадцати до тридцати лет. Те, кто уже умел держать в руках саблю и копье, но ещё не успел обрасти жирком и закостенеть в старых привычках.

Остальных же пленников… судьба их была незавидна. Их распределили по дальним острогам, на засечные черты. И, судя по тому, что я слышал краем уха в приказах, условия там были куда хуже, чем я мог предложить.

С воеводами, что переметнулись к Углицкому, разговор был ещё короче. В живых остался лишь один, да и то ненадолго. Мария Борисовна, желая показать твёрдость руки и преподать урок остальным, приказала его четвертовать.

Казнь проходила прямо на площади. Я там был. Стоял в первом ряду, рядом с Алексеем Шуйским, и смотрел. Не потому, что мне это нравилось, а потому что должен был. Смотреть, как живого человека рвут на части лошадьми, зрелище не для слабонервных. Толпа ревела, кто-то крестился, кто-то отворачивался, когда захрустели кости и брызнула кровь. На мой взгляд, лучше бы он погиб тогда, во время нашей ночной атаки. Быстрая смерть в бою — милость, по сравнению с тем, что с ним сотворили палачи.

Но вернёмся к моим новобранцам.

С каждым из отобранных ста девяноста семи я говорил лично. Я не стал тащить их в Курмыш на аркане, как скот. Я предложил сделку.

— Я даю вам жизнь, волю и службу, — говорил я им. — Вы клянётесь мне в верности на кресте. Сейчас я отпускаю вас. Езжайте по домам, в свои деревни и посады. Забирайте жён, детей, скарб. Тех, кто живёт далеко, я ждать не буду — добирайтесь сами. А те, кто поближе, или кому идти некуда, возвращайтесь в Москву через неделю, пойдёте обозом вместе со мной.

Это был риск, огромный риск. Многие сказали бы, что я безумец, — отпускать пленных