Рассвет русского царства. Книга 7 - Тимофей Грехов

под честное слово. Но я рассудил так: если человек сбежит сейчас, значит, сбежал бы и потом, в бою. А мне предатели в спину не нужны. Те же, кто вернётся, привезут с собой самое ценное… свои семьи. А семейный человек, он как дерево, — пускает корни и держится за землю.

Что ещё произошло за эти недели…

Алексей Шуйский, приняв на себя груз ответственности, неделю назад отправился с данью в Большую Орду. Это решение, которое Мария Борисовна, скрипя сердцем, поддержала.

— Платить басурманам? — морщилась во время разговора Великая княгиня, — Снова ярмо на шею? Муж мой…

— Лучше отдать серебром, чем кровью, матушка, — убеждал её Алексей. — У нас сейчас внутри раздрай, войска поредели. Если Ахмат сейчас двинет орду, нам будет сложно устоять. Нам нужно время. Год, а лучше два… А там видно будет. И про планы о Новгороде забывать не стоит.

Когда он уехал, я очень сильно надеялся, что у него хватит ума не пить с ханскими мурзами, как в прошлый раз.

Также я не забывал про боярина Бельского, которому оперировал руку после битвы. Навестил его перед отъездом.

— Ну, как клешня, боярин? — спросил я, входя в его горницу.

Бельский сидел у окна, баюкая перевязанную руку. Увидев меня, он просиял.

— Твоими молитвами, Дмитрий Григорьевич, — ответил он. — Жива рука.

Он размотал повязки, показывая результат. Швы затянулись чисто, воспаления не было. Правда, рука стала немного короче — пришлось убирать раздробленные кости — и мизинец висел плетью, плохо слушался.

— Ну-ка, сожми, — попросил я.

Он напрягся. Большой, указательный и средний пальцы сошлись в кулак вполне уверенно. Безымянный подтянулся следом, а мизинец так и остался торчать в сторону.

— Этот, видать, спать лёг, — криво усмехнулся Бельский.

— Нерв задет, или сухожилие перебито, — констатировал я. — Тут уж извини, боярин. Я не Господь Бог, новой плоти не сотворю.

— Да что ты извиняешься! — воскликнул он. — Лекаря местные мне её оттяпать хотели по самое плечо! А ты спас. Век помнить буду.

Я кивнул, принимая благодарность.

— Кстати, — вспомнил я. — А где тот парень, лекарь твой? Который просился ко мне в ученики?

Лицо Бельского помрачнело. Он отвёл взгляд.

— Погиб он, Дмитрий.

— Как? — удивился я.

— Глупо погиб, — вздохнул боярин. — Лошадь понесла. То ли змею увидела, то ли овод укусил… Сбросила его прямо на камни. Головой ударился и не встал.

— Жаль, — искренне сказал я. — Очень жаль.

Ещё одно дело я завершил буквально на днях. Вместе с Семёном мы наведались в тот монастырь, чьи земли граничили с местом битвы. Нашел я там того мальчишку, Митрия, что показал мне брод.

Настоятель сначала ломался, цену набивал. Мол, работники они справные, и всё такое. Но когда увидел серебро, сразу сговорчивее стал.

За два рубля, я выкупил не только самого Митрия, но и его сестру, мать и отца. Целую семью из холопства вытащил.

— Ну что, тезка, — сказал я пацану, когда оформляли купчую. — Обещание я своё держу. Теперь вы люди вольные, но под моей рукой. Собирайтесь, едем в Курмыш. Будешь учиться воинскому делу, как и хотел.

Глаза у мальчишки горели таким восторгом, что мне даже неловко стало. Для него я был, наверное, кем-то вроде архангела Михаила, спустившегося с небес.

Но самым сложным испытанием этих недель были не казни, не переговоры и не медицина. Самым сложным была моя собственная жена.

Алёна решила поиграть.

Видимо, новость о дочери и моё «предательство» до свадьбы задели её гордость сильнее, чем она показывала на людях. И она избрала тактику, которой позавидовал бы любой стратег. Она решила дразнить меня, но к телу своему не подпускать.

Сначала меня это даже забавляло. Всё-таки от женщин этого времени ожидать такого поведения было нельзя. Они все росли в почитании отца, мужа, «да убоится жена мужа своего» и всего этого домостроевского бреда… А Алёна была другой. Свободолюбивой, с характером. Дочь своего отца, в конце концов. И я не собирался… вернее, не хотел, чтобы она была другой. Мне не нужна была покорная кукла.

Но ведь чертовка знала, что делала!

Стоило нам остаться одним в опочивальне, как начинался спектакль. То она потянется как кошечка, так, что тонкая сорочка натянется на груди, подчеркивая все приятные глазу изгибы. То томно вздохнёт, расчёсывая волосы у зеркала, бросая на меня взгляды через плечо. То «случайно» уронит что-то, нагибаясь так, что у меня пересыхало в горле.

Пару раз я, каюсь, не выдерживал. Пытался перевести игру в борьбу, обнимал её, стараясь поцеловать. Но Алёна не собиралась сдаваться.

Сценарий был всегда один. Сначала она вроде бы подавалась, отвечала на поцелуй… а потом — цап!

Зубы у неё были острые. Кусалась она больно, до синяков.

— Ау! — отскакивал я, потирая укушенную губу или плечо.

— Не трогай, — шипела она с ехидной улыбкой, в которой не было ни капли страха. — Я же предупреждала.

А если моя рука, осмелев, оказывалась под сорочкой, она тут же перехватывала запястье.

— Только попробуй, — шептала она. — Закричу. Так закричу, что вся дворня сбежится. И тётушка Анна прибежит. Хочешь позора?

И по глазам я видел, не шутит. Закричит и устроит скандал.

Помучившись так с неделю и заработав пару синяков и хроническое недосыпание, я понял, что тактика лобовой атаки тут не работает. Ну что ж, дорогая, в эту игру можно играть вдвоём. И там, где ты училась, я преподавал.

Я сменил стратегию и перестал обращать на неё внимание.

Полностью.

Она потягивается? Я изучаю потолок или отворачиваюсь в другую сторону. Она вздыхает? Я храплю. Она ходит передо мной в одной сорочке? Я делаю вид, что не замечаю этого.

Она фыркала, злилась, топала ножкой, но я был непробиваем, как крепостная стена.

Эта холодная война продолжалась до последних дней перед отъездом. А потом лёд тронулся.

Но не так, как вы подумали!

Однажды вечером, вернувшись на подворье Шуйских, я поднялся на второй этаж. Дверь в детскую была приоткрыта. Я, стараясь не шуметь, подошел ближе и заглянул в щель.

Няньки не было видно. Зато на ковре, рядом с Анфисой, сидела Алёна. Она держала в руках какую-то тряпичную куклу и говорила смешным, писклявым голосом:

— … и тогда зайчик сказал: «Не бойся, лисичка, я тебя морковкой угощу!»

Анфиса заливисто хохотала, пытаясь