Рассвет русского царства. Книга 7 - Тимофей Грехов

лежит пропасть шире, чем эта дорога. С одной стороны… я, человек из двадцать первого века, для которого дети, это святое, вне сословий и цвета кожи. С другой, он… сын своего времени, для которого чистота рода важнее жизни собственного отпрыска.

Да и кто я такой, чтобы его судить? Разве я сам образец морали?

Вскоре Ярослав вскочил на коня и, не оглядываясь, поскакал по правой дороге, в сопровождении пары своих слуг. Я смотрел ему вслед, пока пыль не скрыла всадников, и чувствовал странную горечь. Я понимал его резоны, но принять не мог.

С другой стороны, я знал, что Нува, как и ребёнок, ни в чём не будет нуждаться. Уж я об этом позабочусь.

* * *

К слову, Анфиса стала настоящей звездой нашего каравана.

Она ехала в отдельной телеге, устланной перинами, которую я выделил специально для неё, и няньки. Но часто я забирал её к себе в седло или мы с Алёной брали её в возок.

Дети удивительные существа. В полтора года память у них короткая, как у рыбки. Марьяна и Ванька стерлись из её головки, словно их и не было. Зато появился я.

— Папа! Папа! — звенело над дорогой, стоило мне только приблизиться.

Это слово грело мне душу сильнее, чем любой титул. Я старался быть хорошим отцом, насколько это возможно в походных условиях. В одной из деревень выменял на горсть соли деревянную лошадку на колесиках и тряпичную куклу.

Анфиса была в восторге.

А вот с Алёной у неё отношения складывались… своеобразно.

Алёна старалась. Честно старалась держать марку «строгой, но справедливой мачехи», а точнее «тётушки», как она сама себя позиционировала. Но Анфиса, в силу возраста и детской непосредственности, плевала на все эти условности.

Для неё красивая тётя, которая едет в одной повозке с папой, могла быть только одним человеком.

— Мама! — радостно тыкала Анфиса пальцем в Алёну, когда та в очередной раз давала ей пряник или поправляла платочек.

Алёна дергалась, как от удара током.

— Нет, Анфиса, — терпеливо, но с нажимом поправляла она. — Я не мама. Я тётя Алёна. Скажи: тё-тя А-лё-на.

Анфиса смотрела на неё своими огромными голубыми глазами, моргала, обдумывая информацию.

— Тётя… — послушно повторяла она.

— Вот, молодец! — сияла Алёна. — Правильно. Тётя.

— Тётя… Мама! — радостно заключала Анфиса, хлопая в ладоши, довольная своим логическим выводом.

Я, ехавший рядом верхом, прыскал в кулак, стараясь не заржать в голос. Алёна метала в меня молнии взглядом.

— Тебе смешно, да? — шипела она. — Воспитывай дочь! Объясни ей!

— Она же маленькая, Алён, — разводил я руками. — Для неё сейчас все добрые тёти — мамы. Перерастет.

Но самый запоминающийся случай произошел на одном из привалов, когда до Курмыша оставалось дня два пути.

Мы обедали на расстеленном ковре. Трапезничали мы втроем я, Алёна и Анфиса.

Алёна была в новом, дорогом летнике, который берегла для въезда в город. Анфиса возилась рядом с деревянной лошадкой.

— Дима, передай мне, пожалуйста, кувшин, — попросила Алёна.

Я потянулся за квасом. В этот момент Анфиса, видимо, решила, что лошадке нужно летать. Она с размаху, с истинно богатырской силой, запустила игрушку в воздух.

Деревянный конь, описав дугу, пролетел над «столом» и… врезался мне точно в лоб.

— Ох! — я схватился за голову, роняя кувшин.

К счастью, кувшин упал на траву и не разбился. Но квас плеснул, обдав мои сапоги.

Алёна ахнула, бросившись ко мне:

— Дима! Ты как? Сильно?

— Жить буду, — прорычал я, потирая лоб. — Меткой растет, блин… В Лёву пошла, не иначе.

Анфиса, поняв, что натворила что-то не то, и увидев мою гримасу, замерла. Губка задрожала.

Алёна, забыв про своё «тётушка», инстинктивно подхватила ребенка на руки.

— Ну, ну, тихо, всё хорошо, — заворковала она, прижимая девочку к себе. — Папа живой, папа просто… ударился. Лошадка плохая, она ускакала.

Анфиса, получив порцию утешения, тут же успокоилась. И в порыве благодарности решила поделиться с «тётей» самым дорогим, что у неё было в этот момент.

В кулачке она сжимала кусок разжеванного, слюнявого пряника, смешанного с землей (видимо, успела макнуть в траву).

— На! — щедро провозгласила она и, прежде чем Алёна успела увернуться, сунула это липкое, коричневое месиво прямо в рот моей жене. Ну, или попыталась в рот, но попала в основном на щеку, подбородок и, что самое страшное, на ворот того самого парадного летника.

Алёна застыла. Она медленно перевела взгляд на своё пятно на груди, потом на счастливую Анфису, потом на меня.

Я зажал рот обеими руками. Если я сейчас рассмеюсь, меня убьют. Прямо здесь, на этом ковре.

— Вкусно? — с надеждой спросила Анфиса.

У Алёны дернулся глаз.

— Очень… — выдавила она. — Спасибо, деточка.

Она аккуратно передала ребенка подбежавшей няньке (которая тоже едва сдерживала смех, но от страха уже бледнела).

— Дмитрий, — ледяным тоном произнесла жена. — Если ты сейчас издашь хоть звук…

— Молчу! — поднял я руки вверх. — Я нем как рыба!

— Воды мне. И тряпку. Живо!

Пока она оттирала летник, бубня про «невоспитанных детей» и «отцов-ехидн», я смотрел на неё и понимал, она не злится по-настоящему.

Вскоре леса поредели, и стоило головной телеге вынырнуть из лесной чащи на открытое пространство, как над округой раздался звон колокола.

— «Дом!» — порадовался я.

Народ вываливал на улицу. Люди бежали к воротам, махали шапками, бабы утирали слезы краями платков, дети визжали, путаясь под ногами у лошадей. Курмыш встречал нас не просто как обоз, а как победителей.

У распахнутых настежь ворот, вытянувшись в струнку, стояла дружина. Григорий постарался на славу, воины замерли ровными рядами, кольчуги начищены, шлемы блестят на солнце. Парад, да и только.

Я спешился, бросил поводья подскочившему отроку и направился к Григорию.

— Здравствуй, отец, — сказал я, подходя вплотную.

Мы крепко обнялись, хлопая друг друга по спинам.

— С возвращением, сын, — произнёс он мне в ухо, отстраняясь и оглядывая меня с головы до ног, словно проверяя, всё ли цело. — Что-то ты не торопился домой.

Я усмехнулся.

— Я бы с радостью вернулся раньше, отец. Да Великая княгиня не отпускала. Дел в Москве… невпроворот.

— Да, — кивнул он. — Доходили до меня слухи, что повоевать тебе пришлось знатно. И кровь княжеская пролилась, и смута была…

Он