Рассвет русского царства. Книга 7 - Тимофей Грехов

Алёна улыбалась. Не той ядовитой улыбкой, которой одаривала меня последнюю неделю, а искренне и тепло. Она поправила выбившуюся прядь у девочки, погладила её по голове.

Я стоял там, в коридоре, и чувствовал, как внутри разжимается пружина, которая была взведена все эти дни. Она приняла её. Несмотря на ревность, на обиду, на «месть», она приняла мою дочь.

Я не стал входить, чтобы не спугнуть момент. Тихонько отступил назад и спустился вниз, насвистывая какой-то мотив.

Пусть дразнит. Пусть кусается. Главное, что сердце у неё на месте. А с остальным мы разберёмся. В Курмыше и стены помогают, и ночи там темнее. Договоримся.

Наконец-то мы отправились в путь.

В прежние времена путь до Курмыша я преодолевал куда быстрее, налегке, с небольшой дружиной. Но сейчас мы ползли с черепашьей скоростью.

Два километра. Именно на столько растянулся наш караван. Скрип колес, ржание лошадей, мычание коров, плач детей, гомон сотен голосов, всё это сливалось в единый гул, который висел над нами с рассвета до заката. Шутка ли, почти три сотни душ. Тут и мои верные курмышане, возвращающиеся с победой, и бывшие пленники, что рискнули поверить мне и привезли свои семьи.

Это «великое переселение народов» легло на мои плечи тяжким грузом. Финансово, разумеется. И я был рад, что Мария Борисовна всё-таки выделила из казны пятьсот рублей серебром за мои «рыси». И хоть я рассчитывал получить в два раза больше, но был рад и им… учитывая вообще ситуацию с казной.

Я радовался, что наконец-то отправились домой. Но, признаюсь честно, мои мысли занимало совсем другое.

Алёна.

Моя «холодная война» с женой, начавшаяся ещё в Москве, продолжалась и в первые дни пути. Она ехала в своем возке, иногда выходила подышать, но держалась подчеркнуто отстраненно. Однако дорога… она меняет людей. Здесь нет толстых стен, нет множества комнат, где можно спрятаться. Есть только небо, лес и мы.

Алёна любила лошадей. Я знал это, и в один из дней, когда особенно солнце припекало, а дорога вилась через живописную березовую рощу, я подъехал к её возку, ведя вна поводу её любимого аргамака.

— Не желаешь проветриться, душа моя? — спросил я. — В возке, чай, душно.

Она посмотрела, а в глазах боролись гордость и желание. Желание победило.

— Желаю, — коротко ответила она.

Когда она оказалась в седле, её словно подменили. Спина выпрямилась, щеки порозовели. Мы отъехали от каравана, сначала недалеко, держась в пределах видимости дозоров. Но кони, застоявшиеся без галопа, просили скорости.

— А давай, кто быстрее до той дубравы! — вдруг крикнула Алёна, и в её глазах вспыхнул тот самый озорной огонек, который я так любил.

Она, не дожидаясь ответа, ударила пятками бока коня и рванула с места.

— Ах ты, хитрюга! — рассмеялся я и дал шпоры Бурану.

Ветер свистел в ушах. Мы неслись галопом, перепрыгивая через поваленные стволы, и влетели в лес, оставив караван далеко позади. Алёна придержала коня на небольшой поляне, скрытой от посторонних глаз густым подлеском. Она тяжело дышала, разрумянившаяся, с растрепавшейся косой.

Я подъехал вплотную.

— Я выиграла, — выдохнула она, глядя мне в губы.

— Ты всегда выигрываешь, — ответил я.

Больше слов не потребовалось. Я потянулся к ней, и на этот раз она не отстранилась, не укусила. Её губы раскрылись навстречу моим, жадно, требовательно. В этом поцелуе было всё… и накопившаяся тоска, и ревность, и прощение, и страсть, которую мы так долго сдерживали.

Я подхватил её, стаскивая с седла. Мы упали в высокую, мягкую траву, и мир перестал существовать. Остались только мы двое. Срывали одежду нетерпеливо, путаясь в завязках и пуговицах.

— Дмитрий… — шептала она, впиваясь ногтями мне в плечи. — Ненавижу тебя… люблю тебя…

Я не мог ей насытиться. И она отвечала мне с такой страстью, что у меня темнело в глазах.

Обратно к каравану мы гнали коней галопом, пытаясь нагнать упущенное время. Приехали мы растрепанные, с травинками в волосах и шальными глазами. Семён, ехавший в голове колонны, бросил на нас один взгляд, хитро ухмыльнулся в усы и деликатно отвернулся, делая вид, что очень заинтересован пролетающей вороной.

С той ночи всё изменилось.

На привалах мы теперь ставили наш шатер не в центре лагеря, как полагалось по статусу, а чуть поодаль, на отшибе.

— Чтобы шум лагеря не мешал, — объяснял я десятникам с каменным лицом.

Те понимающе кивали, пряча ухмылки. Конечно, шум. Только вот шум теперь доносился из нашего шатра, и характер у него был такой, что караульные старались обходить наше место ночлега стороной, дабы не смущаться. Дорога домой стала куда веселее.

* * *

На пятый день пути мы достигли развилки. Правая дорога, широкая и наезженная, уходила на Нижний Новгород. Левая, поскромнее, в сторону моей вотчины, Курмыша.

И пришло время прощаться с Ярославом.

Мы спешились у перекрестка. Моя дружина и обоз продолжали медленно течь мимо, а мы с шурином отошли в сторону.

Ярослав выглядел задумчивым. Он теребил рукоять сабли и смотрел на дорогу, ведущую в Нижний.

— Ну, вот и всё, — сказал я, протягивая руку. — Дальше наши пути расходятся.

Ярослав крепко пожал мою ладонь.

— Спасибо тебе, Дима. За всё. Если бы не ты, стоять мне сейчас перед Господом Богом, и держать ответ за грехи, вместе с Углицким и Волоцким.

— Не поминай лиха, — отмахнулся я. — Мы родня, Ярослав.

Он криво усмехнулся и посмотрел мне в глаза.

— Родня… Знаешь, Алёна мне всё уши прожужжала. Про твою дочь. Про то, что ты её признал.

Я напрягся.

— И что? Осуждаешь?

— Нет, — покачал он головой. — Удивляюсь. Ты… странный человек, Дмитрий. Другой, не такой, как мы.

Я не сразу понял, о чем он. Но потом сообразил, что он говорит про Нуву, которая, как оказалось, была беременна от него.

— А ты? — спросил я прямо. — Что думаешь делать с Нувой? Она ведь носит твоего ребенка.

Лицо Ярослава окаменело.

— Нува служанка, Дмитрий. А я княжич. Рюрикович, — отчеканил он. — Да, я согрешил с ней. Но признать бастарда от чернавки? Смешать княжескую кровь с… этим? Отец меня проклянет. Да и люди засмеют. Нет.

— Но это твой ребенок, — тихо сказал я.

— Это плод блуда хоть и с бывшей рабыней, — отрезал он.

Я смотрел на него и понимал, что между нами сейчас