Рассвет русского царства. Книга 7 - Тимофей Грехов

Я шагнул через порог. Внутри было сумрачно, свет падал лишь из узкого слюдяного оконца на стол, заваленный свитками. Филипп сидел, склонившись над какой-то книгой.

— Владыко, — я поклонился, как того требовал обычай.

Митрополит поднял голову.

— Здравствуй, Дмитрий, — произнес он негромко. — С просьбой пришел или с вестью?

Я выпрямился.

— С просьбой, владыко. И разговор будет не о делах государственных. Дело личное и касается души моей грешной и… семьи.

Филипп чуть прищурился, потом сделал знак служке, который топтался у входа.

— Оставь нас.

Парень бесшумно исчез, плотно притворив за собой дверь. И мы остались одни.

— Говори, сын мой, — сказал Филипп, откладывая книгу.

Я набрал в грудь воздуха. Разговор предстоял непростой, но тянуть кота за хвост я не привык.

— Есть у меня дочь, владыко, — начал я прямо. — Незаконнорожденная.

Филипп даже бровью не повел. Он смотрел на меня так, словно я сообщил ему, что на улице идет дождь. Впрочем, чему удивляться? К кому, как не к нему, стекаются все тайны московского двора? Люди исповедуются, шепчутся, каются… Наверняка слухи уже доходили до его ушей… я этого просто не исключал.

— Продолжай, — только и сказал он.

— Звали мать её Марьяна… — я рассказал всё, как на духу. О том, как лечил её мужа Ваньку Кожемякина, как случилась та связь. Умолчал лишь о том, что это была месть за детские обиды, это к делу не относилось. Рассказал, как она жила все это время, как погибла вместе с мужем в том страшном пожаре в порубе…

— Кроме меня, никого у неё не осталось.

— А как же родители, как ты его назвал, Ваньки? А Марьяны? Разве они умерли все?

— Я имел в виду, из близких, — исправился я.

Митрополит кивнул, и дал понять, что готов слушать дальше.

— Я забрал её к себе, в дом Шуйских. Но хочу признать её перед людьми и Богом. Дать ей своё имя, чтобы не росла она «подкрапивницей», без рода и племени.

— А если скрыть сей факт и отдать ребёнка родне Ваньки или же Марьяны? — спросил Филипп. — Тогда бы никто не…

— Нет, — отрезал я. — Это моя дочь.

Когда я замолчал, он встал и прошелся по тесной келье.

— Ты уже всё решил. Это я понял. Что же касается твоего проступка, то грех это великий, Дмитрий, — наконец произнес он, остановившись у икон и не глядя на меня. — С замужней женой прелюбодеяние совершать… Тяжкий грех. Ты ведь знал, что она венчана была?

— Знал, — не стал отпираться я.

— По церковным канонам, — голос митрополита стал жестче, — за такое деяние полагается епитимья сроком от трех до семи лет. Суходеяние в посты, молитва непрестанная. Отлучение от Святого Причастия на год… — он повернулся ко мне и посмотрел в упор. — И пятьсот земных поклонов ежедневно, в течение сорока дней кряду.

Я мысленно присвистнул. Пятьсот поклонов? Каждый день? Да у меня спина отвалится на третий день, а колени — на пятый (см.рисунок).

Я посмотрел на Филиппа и понял, что это не окончательное решение. Мы были повязаны тайной.

Начался торг. Не базарный, конечно, но по сути своей именно он.

— Владыко, — начал я осторожно, склонив голову. — Глубину падения своего осознаю. И каюсь искренне… Но ты же знаешь, время сейчас какое. Враг у ворот не дремлет, вдова на престоле, смута бродит… Я служу Отечеству и Князю не щадя живота. Если я сейчас начну пятьсот поклонов бить, кто пушки лить будет? Кто порядок блюсти станет? Неужто Господу угодно, чтобы из-за моей спины согбенной враги землю Русскую топтали?

Филипп чуть заметно усмехнулся в бороду.

— Труд во славу Отечества тоже есть молитва, — согласился он уклончиво. — Но грех смыть надобно. Без покаяния нет прощения.

— Так, может, помочь Господу нашему делом благим? — вкрадчиво предложил я. — Я человек не бедный. Могу колокол отлить или вот… храм в Курмыше, ты знаешь, я строю. Может, зачтется мне это…

Митрополит покачал головой.

— О храме в Курмыше мы с тобой уже говорили, Дмитрий. Это дело решенное, и оно уже в прошлом. Богу дважды одну свечку не ставят.

В моей прошлой жизни я читал про индульгенции. Католики продавали бумажки, прощающие грехи. Здесь, в православии, такого официально не было, но… вира существовала за всё. За убийство холопа платили, за бесчестье платили. Церковь всегда нуждалась в средствах.

— Сорок рублей, — произнес я. — Серебром. На нужды церкви.

Сумма была огромная. Глаза Филиппа на мгновение расширились, но он тут же взял себя в руки.

— Сорок рублей… — задумчиво повторил он, словно взвешивая слова на невидимых весах. — Щедрое пожертвование, боярин.

Он снова прошелся по келье, заложив руки за спину.

— Успенский собор в Кремле, — вдруг сказал он, обводя рукой стены, за которыми мы находились, — ветшает. Мы задумали перестройку великую. Нужны мастера, нужен камень, нужно серебро… Сорок пять рублей, Дмитрий. И епитимья будет облегчена.

Я чуть не усмехнулся. Сорок пять. Он тоже умел торговаться.

— Согласен, — кивнул я. — Сорок пять рублей серебром.

Митрополит вернулся к столу и сел.

— Ну, раз так… — он взял перо, обмакнул его в чернильницу. — Епитимью сократим. Не год, а полгода. По средам и пятницам пост строгий, но без суходеяния, коль ты в трудах ратных. Пятнадцать земных поклонов ежедневно в течение сорока дней… Думаю, спина твоя выдержит.

— Выдержит, владыко, — смиренно согласился я.

— И отлучение от причастия на один месяц, — закончил он, выводя буквы на пергаменте.

Я склонил голову в знак согласия. Это была честная сделка.

Скрип пера по пергаменту в тишине кельи казался мне самой лучшей музыкой.

— Аз, Митрополит Московский и всея Руси Филипп, свидетельствую… — бормотал он себе под нос, выводя вязь букв, — … что боярин Московский Дмитрий Григорьевич Строганов, покаявшись в грехе блудном, признал перед Богом и Церковью дщерь свою, наречённую Анфисой…

Я стоял и смотрел, как на бумаге рождается новая судьба моей дочери. Теперь никто, ни одна собака не посмеет назвать её ублюдком в глаза. Среди знати она, конечно, не станет ровней, но её статус будет выше любого смерда,