Три похищенных солнца. Расследования механического сыщика - Тимур Евгеньевич Суворкин

– Варвары. – Иокаста Олеговна пожала тонкими плечами. – Когда я смотрю на этот камень, постоянно думаю, что продать его было просто преступлением. Это же достояние страны! И ведь декабристы, когда пришли к власти, продали не только его. Сколько императорских драгоценностей покинуло страну, сколько диадем и венцов тончайшей работы! Настоящее культурное преступление. Не только против государства, но и против народа.

Сейчас, видя красоту жароцвета передо мной, я почти кивнул, но в последний момент все же нашел в себе силы воздержаться:

– Не знаю. Все же это камень. А в ту пору казна опустела и голод был по всей стране. Жароцвет, конечно, прекрасен, я не спорю. Но вот только если полученные деньги спасли от смерти хоть одного человека, наверное, продажа того стоила?

Любомиров строго посмотрел на меня:

– Виктор, люди умирают от голода – это и страшно, и грустно. Так быть не должно. Но людей много, и всех не спасешь, а такой камень у нас один, замену ему не найти. И да, здесь все свои, и все здесь друзья, но будьте осторожнее, в ваших речах звучат какие-то коммунарские нотки. Для сотрудника сыска это недопустимо.

Я скрыл возмущение, хотя и не удержался от ответа:

– Знаете, это странное обвинение. Во многих газетах коммунаром называют вас. Например, за ваши идеи о сокращении рабочего дня.

Любомиров позволил себе улыбку:

– Мои недоброжелатели любят так меня называть. Но поверьте, драгоценности и рабочие часы – это разные вещи. Люди не должны трудиться по четырнадцать часов – это мешает фабрикам работать в две смены. Ночные простои – бич нашей экономики. Поэтому до двенадцати часов смены мы обязательно сократим.

– А дальше? – уточнил я.

– Что дальше? – не понял меня Любомиров.

– До одиннадцати часов сократить, ну или… – Я хотел сказать «до девяти, как в Декабрии», но вовремя увидел взгляд Морокова, призывающий свернуть тему.

– До одиннадцати? Вы не думаете о людях. В стране сложная обстановка. Рабочим нужны деньги, а вы хотите отнять у них еще целый час заработка. Это, Виктор, очень некрасиво по отношению к бедным. Верно?

Лавр Птолемеевич позволил себе улыбку, и я счел за лучшее закончить беседу. Что ж, о том, что представляет из себя наиболее склонный к реформам член Промышленного совета, я впечатление составил.

К одиннадцати мы вновь вышли в сад. Играла музыка, шли беседы. Пока с нами разговаривало несколько членов комиссии, Серафим Мирославович обменялся коротким взглядом с послом Альбиона и отошел с ним в тень. Любомиров меж тем взял вина и завел спор о политике с парочкой фабрикантов.

Штерн стал развлекать гостей рассказами о том, как он служил сигнальщиком на легком крейсере «Память Рюрика» и ходил в походы по Дикому океану. Окруженный поклонницами Златовратский принялся яростно клеймить некоего автора из Декабрии, написавшего по мотивам Амура Рафинадова целую серию книг, повествующих о расследованиях декабриста Сахаридзе – гениального сыщика и любимца всех уральских рабочих.

В общем, всем было о чем поговорить. Лишь Могилевский-Майский цедил шампанское в одиночестве. Прищурившись, он смотрел на веселящуюся публику. Минор коллеги был мне понятен – в отличие от Златовратского, сыщик еще не отошел от потери сбережений, которые перешли в руки хитроумного батюшки Галактиона.

Клекотова я не видел, и это меня радовало.

В полночь наступил черед фейерверка. Последние гости покинули дом, и все собрались в саду. В особняке и на аллеях – всюду погасили свет. Торжественно ударили барабаны, а затем их бой стих, и в небо с шипением взлетела первая ракета. Взвившись огненным змеем, оставляя яркий золотой шлейф, она поднялась высоко-высоко над особняком и рассыпалась каскадом сверкающих искр.

Новый залп и новый шар огня над усадьбой. А затем еще, еще и еще. Звезды исчезли за горящими в небе огнями.

Новые и новые залпы. Небо утонуло в салютах.

Еще один фейерверк – самый невероятный из тех, что мне доводилось видеть. Над парком разорвался огромный заряд, выпустивший во все стороны множество ослепительных белохвостых ракет. Прошла всего секунда – и в небе над нами завис сотканный из света имперский шестиглавый орел.

Вздох восхищения пронесся по толпе.

Салют длился добрых полчаса, и завершил его настоящий огненный дождь: десятки ракет одновременно взмыли в небо, рассыпавшись золотым водопадом из тысячи и тысячи искр. Затем сад погрузился во тьму.

Фейерверк отгремел, и лишь синеватый дым продолжал клубиться между деревьями. Я вдохнул полной грудью и безмятежно улыбнулся. Запах пороха вдали от перестрелок и крови был очень приятным.

Толпа вокруг оживала. Донельзя довольный Любомиров начал громко рассказывать гостям про то, во сколько тысяч рублей обошлась ему выписанная из Италии пиротехника. Златовратский пил шампанское, с сытой улыбочкой поглядывая на подозрительно покрасневшую Иокасту Олеговну, спешно оправляющую невидимые складки на платье. Мороков что-то весело обсуждал с послом Альбиона. Дочь хозяев особняка с восхищением смотрела на Штерна, тот вновь рассказывал о своих геройствах на императорском флоте. Только моя напарница выглядела грустной. Она отошла к огораживающему сад высокому парапету.

– Что случилось? – спросил я.

Она почти по-человечески вздохнула и промолчала.

– Так все же? – повторил я.

– Мне понравился фейерверк, – произнесла Ариадна. Ее голос звучал ровно, но в механической интонации мне послышалась какая-то печаль.

Я оторвался от бокала шампанским и приподнял бровь:

– И что? Это же хорошо.

– Это не хорошо. Это красиво, бессмысленно и дорого. Такому сочетанию вещей пристало нравиться только вам, людям. А нам, машинам, нет. Вы плохо на меня влияете, Виктор.

Я уже собрался было ответить, но в этот момент из особняка раздался резкий грохот, словно кто-то опрокинул целый арсенал рыцарских доспехов. Прошло несколько секунд, и к жуткому металлическому лязгу добавился оглушительный звук ревуна.

Двери особняка слетели с петель, на крыльцо выскочил Фаршик. Вращая полыхающими глазами, клацая челюстями в такт встроенной в его чрево сирене, полутонный автоматон ринулся в толпу, туда, где стоял Любомиров.

Ариадна среагировала быстрее меня. Она выпустила лезвия и, не обращая внимания на их почти полную бесполезность, бросилась на защиту гостей. Я метнулся следом, ища глазами хоть какое-то оружие, пригодное против бронированного зверя.

К счастью, боя не последовало. В нескольких метрах от Лавра Птолемеевича Фаршик принялся тормозить. Буквально распахав когтями выложенную плиткой дорожку, автоматон замер перед хозяином. Ревун машины ненадолго затих, а затем Фаршик издал несколько гудков: три раза он просигналил коротко и два раза длинно.

Над садом повисла