Костер и Саламандра. Книга 3 - Максим Андреевич Далин

– Ты ведь хотела сказать что-то очень важное? – становясь серьёзным, тихо сказал Клай.

– А где они пленных держат, ты знаешь? – спросила я. – Вы ведь ходите в Перелесье, как в соседнюю комнату…

– Ты думаешь, они держат пленных в покоях с зеркалами? – печально усмехнулся Клай. – Немного переоцениваете нас, леди-рыцарь: мы не чудом попадаем в любое место, куда штабной на карте ткнёт. Нам нужно зеркало. И не с ладошку размером, а такое, чтобы можно было в него войти. И вот представь… ну, бараки лагеря или тюремную камеру, а там – зеркало как в зале дворца…

– То есть вы не можете? – спросила я. У меня аж горло перехватило.

– То есть если бы мы могли, мы бы уже, – сказал Клай. Он понял.

Я села. Мне хотелось заплакать. Клай присел передо мной на корточки, заглянул в глаза:

– Карла, если бы я знал как! Мы ведь все понимаем… а за некромантами они просто охотятся, эти гады. Наши стараются не сдаваться в плен… лучше покинуть юдоль… но бывает всяко. И все, все наши об этом думают, но…

– Ты же общаешься с адмиралом, – сказала я, сделав отчаянную попытку втянуть слёзы обратно в глаза. – Может, Олгрен знает?

– Олгрен же не может ходить по Перелесью, – сказал Клай мрачно. – И без зова. У вампиров есть жёсткие ограничения полномочий, даже жёстче, чем Сумеречный кодекс. Пару раз обращённые Олгрена дрались вместе с нами, но то – на нашей земле… тут их могилы, в этом роде… а там… ты же понимаешь, почему через зеркала ходим мы с Доликой…

– Стоп! – заорала я. – А Ричард?!

– Что – Ричард? – удивился Клай. – С Ричардом мы не работаем, мне его сюда не позвать. Пойдём, я тебе покажу что-то.

Я пошла за ним, но в дверях гостевой квартиры мы столкнулись с ординарцем, который тащил жестяной заварник с травником и котелок, полный плюшек, посыпанных мелким сахаром. С ним был Барн, сияющий улыбкой и стеклянным глазом, Барн, который отвесил какой-то средневековый поклон:

– Здравствуйте, леди Карла! Плюшки разделили между всеми живыми, по всему лагерю пахнет так, что можно обалдеть. Я – за своей долей.

– Здорово! – обрадовалась я. – Спасибо, ужасно рада видеть вас всех и плюшки!

– Видали, леди-рыцарь, какая у нас тут дисциплина? – хмыкнул Клай.

– Не сердись, – замурлыкала Долика тоном записной подлизы. – Знаешь, Клай, иногда ведь даже нам хочется… а живым – и тем более…

– Ага, – сказал Дорин. – Иногда запах чувствуешь – и кажется, что тоже голодный.

– А вкуса нет, – сказала Долика.

– Немного есть, – возразил Дорин.

– Ты пробовал еду? – удивилась я.

– Иногда очень хочется сладкого, – смущённо сказал Дорин. – У нас языка нет, но если чуть-чуть намазать губы мёдом или сиропом – вкус совсем немножечко чувствуется.

– Ерунда это всё! – фыркнула Долика почти как я, вздёрнув носик. – Волшебным бойцам всякий там сахар ни к чему!

Отвлекли нас. Я отметила, что третий Узел, оказывается, позволяет немного чувствовать вкус, подумала, что это надо обязательно рассказать Виллемине, – но всё это было как рябь на поверхности, потому что в глубине залегли страх и тоска. Я думала о Лансе, о том, какой он обаятельный охламон, – и мне становилось холодно… но когда я думала, что Ланс там точно не один, хотелось просто выть, скулить в голос.

Но плюшки мы с Барном съели: я тоже была голодная.

– Что ты мне показать хотел? – спросила я, запивая плюшку травником, горьковатым и непривычным, но очень и очень ароматным.

– Рабочее зеркало, – сказал Клай. Он, кажется, просто любовался, как мы едим, во всяком случае, вид и тон у него были такие. – Мы соорудили из заброшенной избушки что-то наподобие армейской часовни, наш капеллан принёс туда Око и пару покровов с райскими цветами – кто-то из аристократов пожертвовал, красивые…

Ничего себе, подумала я, но ничего не сказала. Только кивнула.

– Вот да, – продолжал Клай. – И зеркало у нас там. Мы – воины Божьи, мы туда выходим. Олгрен и его свита – воины Сумерек и Промысла, они тоже выходят. А вот кто-нибудь из адских тварей не войдёт: и освящено, и намолено. Наставник Авис специально только там и молится.

– Молодцы вы, – сказала я. – Всё правильно. Но надо позвать Ричарда. Где не пройдёт Олгрен, потому что там для него чужая земля, там пройдёт Ричард: там у него абсолютные права.

Клай, конечно, Ричарда знал плохо. Я даже не помню, разговаривал он с ним хоть раз или нет. И именно поэтому ему не пришло в голову, что именно с Ричардом надо общаться в первую очередь: в таких случаях люди начинают думать, что вот, перелесец, перебежчик… и кто знает, что у него на уме… И Клай, видимо, думал что-то в этом же роде: слишком уж у него был скептический вид.

Но мы вместе пошли в часовню с зеркалом, когда стемнело. Долика тоже просилась, но мы оставили её с братом отдыхать: в ближайшие ночи может понадобиться её помощь, она должна быть готова.

Она попыталась повозмущаться, но у неё не получалось спорить с Клаем. Двойняшки к нему уже очень серьёзно относились… может даже, впрямь как к отцу. Во всяком случае, слушались беспрекословно. Тем более – с ними остался Барн, они устроились играть в фишки-шарики в той самой гостиной. Не ложились, ясно, что ждали новостей.

Мы вышли в летний вечер, густо-синий и невероятно ароматный. Лес вокруг секретного лагеря благоухал таким настоем трав, тёплой земли, согретой за день листвы, ягодным, цветочным духом, что голова сладко кружилась. Стемнело, и стало прохладнее, поднимался туман – и фарфоровые бойцы, стоящие у штаба в карауле, в тумане казались статуями, одетыми в форму. Было тихо, только поодаль слышались весёлые голоса и кто-то лихо играл на аккордеоне. И нигде не горели огни, лишь впереди маячил единственный огонёчек, еле теплился.

– Вон там у нас – конюшни для костяшек, – показал Клай. – А это полоса препятствий, тут кавалеристы учатся управляться с лошадками. Красивое зрелище всё-таки…

– А ты ездишь? – спросила я.

Клай даже удивился:

– Конечно. Не так безумно, как кавалеристы, но – идеальный же транспорт. Ни с живой лошадью, ни с мотором не сравнится, пройдёт везде, горючка не нужна, сено тоже…

– А почему темно? – спросила я.

– Ну… мы и так видим, – сказал Клай несколько даже смущённо. – Все… в общем, вся фарфоровая братия видит в темноте намного лучше живых. Не знаю, с чем это связано. Авис говорит, что это «зрение души» – может быть… в общем, мы видим. Чем дольше ты фарфоровый, тем лучше видишь в потёмках. Ну