Нечистые души - Хань Сун

Вэй с одного взгляда понял, что по художественности исполнения сооружение превосходило поэтическое движение, развернувшееся в палате, и заодно осознал, что корабль-госпиталь был куда более основательным, чем он мог себе представить, и не так уж легко подвержен краху.

Ганьцзо повел всю компанию по наземному переходу, дав им приблизиться, чтобы разглядеть истинное обличье огней. Свечение складывалось из несметного множества всепроникающе блистательных и прозрачных червей извивавшейся мелюзги, походившей на мелкие язычки пламени. Однако при внимательном осмотре и это ощущение полностью испарялось, будто проваливаясь в беспросветные морские топи. Прямо у них на глазах пламя обернулось высоченной стеной и, наконец, в отдалении от небесных чертогов сгустилось в душераздирающий красный крест, напоминавший вплетенный в прическу красавицы свежесрезанный цветок.

Ганьцзо величался художником по похоронам. Ожоги покрывали 90 % его тела. Мальчик с головы до пят был забинтован. От лица его оставалась лишь узкая полоска, а волосков у него не наблюдалось вообще, от чего возникала ассоциация с золотыми воронами, связанными с Солнцем[41]. Если бы кто-то подумал снять все повязки, то под ними обнаружилось бы беззубое созданьице с выпадающими кружками волосами, обвисшими кожными складками, приплюснутым, сморщенным носиком, узенькими лицом и подбородком, в высшей степени не гармонировавшими с перегруженной башкой, обилием старческих пятен, впавшими глазами, в которых отмечался избыток белка, и при всем этом обилии талантов, позволявших мальчику считаться Великим мудрецом, равным Небу.

От прибывших издалека гостей Ганьцзо оживился донельзя и начал рассказывать о себе впервые оказавшимся в крематории Сюаньциню и Ян Вэю:

– Первое время я работал в бортовом отделе тепловой энергии, телом замерял температуры разных вещей вместо градусника. Дети же к теплу наиболее чувствительны. Многие погибли от ожогов или замерзли от холода, да и я сам лег с тяжелой травмой, но, по счастью, выкарабкался. Я пал духом. Боль терзала мне сердце и рвала легкие, а когда ты предаешься таким мыслям, то как же тебя больница спасти может? Хоть ложись и помирай. А потом я прознал, что в крематории не хватает людей. Я скрепя сердце стал изучать кремационное дело и неожиданно позабыл о боли. Крематорий изначально был механизированный. Для работы вручную здесь места не было, и это, конечно, тоскливо. Профессор Ваньгу нас поставил сюда. Будете, говорит, перенимать опыт у студии «Гибли».

И снова всплыл профессор Ваньгу. Ян Вэй задался вопросом: не одного ли мальчик был поля ягода с Гидролокатором? Ганьцзо Яну понравился. В нем было больше тонкости в сравнении с игравшимися в войнушку пациентами геронтологического отделения, больше ослепительной жизнерадостности. Если бы не ожоги, то мальчик мог бы расти изящным юношей. А так он выглядел старше, чем подлинные старики. Боязлив же он был именно потому, что был истинно молод. Не разродился ли им какой-то старикан наподобие Чудобольного? Как бы то ни было, Ганьцзо был детищем новой эпохи, не продуктом процесса обращения старости во вторую молодость, а результатом дополнительного прироста населения судна, снижавшего средний возраст пациентов.

Неуверенно покачиваясь из стороны в сторону, Ганьцзо повел трех гостей, добравшихся к нему издалека вопреки всем трудностям, на экскурсию по центральной части крематория. Место это было устроено чисто и аскетично. Яркий свет пронизывал все вокруг. Называлась эта зона «клеткой самадхи»[42], и горела она все 365 дней года и все 24 часа суток. Из-за шаровидной пламенной завесы Небеса и Большое море походили на заснеженные горы и заливные луга. Или же на пространные леса, в которых укрылось покойное святилище. На конвейерах аккуратными штабелями были разложены трупы, тянувшиеся непрерывно чинной, стройной, организованной чередой в полном умиротворении и тишине. Чем не бодхисатвы, собравшиеся со всех восьми концов света? Однако стоило приглядеться, и становилось понятно: не все здесь были трупами. Среди мертвых тел периодически обнаруживались и еще живые, которых, в силу отсутствия ценности в качестве медицинского сырья, прекратили лечить, чтобы сэкономить ресурсы, и сразу отправили в крематорий. Вопреки тому, что всем впрыскивали анестетики, некоторые люди продолжали бодрствовать с широко распахнутыми глазами, хотя в зрачках их наблюдалась пустота, словно они уже обрели некую иную жизненную форму. Помимо человеческих особей, на конвейерах еще наблюдалось множество белых и серых морских птиц. Пернатые, полагаясь на тщедушные силы, залетели на такие высоты и вертелись спиралью вокруг мерцания от сжигаемой человечины, будто та была теплым солнцем. И сами птицы, издавая душераздирающие крики, беспрестанно устремлялись внутрь светила.

Ганьцзо обозревал свою кормушку с явной любовью. В облике мальчика, напоминавшего маленького принца пера одного сказочника, причудливо сочетались пошлость и чистота, хотя дыхания молодости в чертах Ганьцзо не чувствовалось. Мальчик заявил:

– Крематорий спроектировал профессор Ваньгу. Если не открывать новые районы развития, то обстановка станет опасной. Ваньгу считает, что больнице нужен единый флаг. Только сжигая трупы высоко в Небе, можно организовать все так, чтобы наш пароход был виден издалека и сирен можно было удерживать на расстоянии.

На посетителей снизошло прозрение.

– А, так вы все-таки прогоняете сирен! Получается, что они в самом деле составляют главную угрозу кораблям-госпиталям, – предположил Сюаньцинь.

Задыхаясь, Ганьцзо продолжил:

– Крематорий также называют «искусством от безысходности». Лишь так можно противостоять поэтическому творчеству алгоритма. Крематорий вообще-то относится к модулю военного дела. Ведь война и медицина суть одно и то же. Еще крематорий можно сравнить со святилищем прежним богам земли и злакам. Здесь люди могут пройти через леденящий душу, но все же бравый ритуал принесения себя в жертву высшим силам. Крематорий – еще и конечное прибежище человека. Это место восполняет брешь, оставшуюся от заброшенных операционных.

Он помахал рукой карабкавшимся к ним толпам людей и зверей и прикинулся, что зазывает их к себе. В сердца экскурсантов закралась восхищенная мысль: считай, здесь восстанавливают державность? Раз уж главный – тот, кто себя главным величает, то почему бы главным не быть Ганьцзо, ребячливому наследнику с не по годам старым лицом? Так что можно было не опасаться, что Сымин сам себя прикончит. Угрызения совести Ян Вэя по поводу гибели Гидролокатора пошли на спад.

Видя, что вся компания успокоилась и чувствовала себя в безопасности, Ганьцзо приосанился, напуская на себя вид опытного эксперта. Рассмеявшись во весь шамкающий рот, мальчик заявил:

– Алгоритм такого не сотворит. Он даже не понимает, что такое смерть… Что же до крематория, то действующие здесь эстетические принципы выстраиваются с упором на функциональность и практическую целесообразность. Главное – оптимальным образом сжигать трупы. Недопустимо их пережигать или недожигать. Скажете, почему мы так заморачиваемся? Так это все для того, чтобы преодолеть отклонения и погрешности! Во всех отраслях