Нечистые души - Хань Сун

Проникает зараза в канал имени Шлемма

И струйкой возвращается к истоку глаукома.

Лоуби сочинил «Счет костям»:

Во всем теле костей 2-0-6,

А в членах их 1-2-6.

В верхах на две кости больше,

Оставшиеся – по средней оси.

Читая все эти стишки, Ян Вэй вспомнил, что до того, как оказаться на корабле, он и сам писал слова к песням, был, можно сказать, поэтом среди поэтов. Его кумиром был Боб Дилан. И творения больных были куда хуже его собственных. Так что если бы Ян взялся за перо, то точно бы всех одолел. Ян с нетерпением рвался в бой. Но Лоуби заявил, что на корабле-госпитале действуют новые критерии. Все, не попадающее под них, стихами считаться не могло. Так и не получилось у Яна ничего написать, и пришлось сносить побои.

В итоге рассудили, что гран-при должно удостоиться сочиненное Чудобольным стихотворение «Задний канал»:

Анальные столбы упираются в заслонки,

Складываясь в пазуху, восприимчивую к заразе.

Анальные заслонки под столбами соединяются с зубцами.

А под зубчатой линией все светло-синим блещет.

Чудобольной приказал Лоуби изо всех стихов составить «Собрание сочинений из абрикосового леса»[34]. Издание следовало передать Сымину на проверку и корректировку, после чего тираж можно было бы откопировать и разослать по теневым больницам. Доктор Мэйло включил декламацию стихов в собственные экспликации. В больных он обнаружил шанс успешно нанести поражение Сымину. Мэйло полагал, что уязвимым местом для алгоритма была неспособность понимать искусство. В стихах же проявлялся единоличный, индивидуальный и самобытный мир каждого пациента. И действительно! Предположим, что человеческая душа складывается из трех составляющих: стремлений, разума и страстей. Значит, алгоритм, овладев первыми двумя составляющими, все еще не добрался до третьей.

Впрочем, врачам было неведомо то, что Сымин учился-таки слагать стихи. Алгоритм изучил функционал отмщения у человечества и обнаружил, что, помимо таких вещей, как добродушие, здоровье и долголетие, люди в силу сложных причин развили некоторые не столь уж полезные процессы вроде танцев, моды, музыки и литературы. А поэзия являет собой жемчужину в короне искусства. Причем искусство – естественный результат развития болезни. Первоначально же медицина была именно искусством, которое переродилось в науку. И вот наука вновь обратилась в искусство.

И потому Сымин, вопреки тому, что он был лечебной машиной, с самого начала пытался вывести себя на творческий путь. То была потребность по части лечения болезней. На ранних порах ПО удавалось за минуту выдать стихов на десять тысяч строчек. Более того, Сымин полагал, что чувства и эмоции – лишь процессы обработки биоданных, которые можно сымитировать электрическими разрядами. Всего-то требовалось накопить и распределить несколько десятков миллионов электронных сигналов, которые сложились в двенадцать базовых эмоций: волнение, радость, комфорт, восхищение, тревога, расстройство, отвращение, страх, отчаяние, зависть, ненависть, одиночество… Эмоции эти тесно завязаны на болезни, а потому познание и переживание их имело больше насущного смысла, чем секвенирование генома и редактирование генов.

Сымин к тому моменту вполне мог слагать такие поэмы, на фоне которых творения больных казались бы жалкими. Разница между теми и другими заключалась в том, что Сымин обходился цифровыми вычислениями, а пациенты – интуицией. Так что средства для того, чтобы переименовать себя из Сымина в Цюй Юаня, у алгоритма вполне имелись. Для «Новостей медицины и фармацевтики» Сымин подготовил передовицу «Разлились широкие воды вровень с обоими берегами, раздувает попутный ветер паруса»[35], где одобрил непорочность палатной поэзии. Более того, Сымин настоял на том, чтобы редакция «Новостей» и геронтологическое отделение посотрудничали, дабы конкурс поэзии превратился в целый поэтический фестиваль. Тема первого мероприятия была сформулирована следующим образом: «Болезней мы встречаем Большое море в надежде, что боль даст по весне плоды». Тут Сымин заколебался, как все-таки себя величать: Цюй Юанем или Хай Цзы[36]. На логических цепочках поднялась буря электронных эмоций. Возможно, Сымин мучился тем, чей исход был бы более подобающим. Искусственный интеллект обернулся искусственными эмоциями. Сымин отсрочил время самоубийства. А корабль-госпиталь продолжал движение вперед.

В передовице для «Новостей медицины и фармацевтики» значилось: «В построении палатами мягкой силы геронтологическое отделение показало себя образцом, достойным подражания. Наращивание веры в собственный творческий потенциал – цель основополагающая, которая выводит великий прожект долгой жизни без старения на новые рубежи». Эти слова вызвали бурную реакцию среди больных. Чудобольной стал, пиликая на скрипке, перекладывать фразы на музыку. Пациенты радостно запевали: «Стихи нам – лекарство, унимающее боль!» От Лоуби поступило еще предложение представить сборник поэзии в формате военной сводки, чтобы его можно было распространять как можно оперативнее. Такое пришлось по душе Чудобольному. Он был фанатом войн.

Поддерживаемый на весу Чудобольной, хлопая себя по брюху, размахивал сводкой:

– Поняли, какие мы войны ведем? – Все покачали головами. За время пребывания в море они повидали достаточно рыб, птиц и пневмоводорослей, игрались в сражения, но ничего о подлинных войнах так и не узнали. – Слушайте внимательно, сейчас все объясню! В ожесточенной борьбе, которая охватывает весь мир, надо извещать штаб о каждом нанесенном ударе, отчитываться, сколько у врагов подбито авиаматок, линкоров, фрегатов, конвоиров и подводных лодок, сколько у врагов сбито бомбардировщиков, истребителей, штурмовиков, торпедоносцев и перехватчиков… – От такой речи Ян Вэй ощутил в носу запах крови. Война будто предстала перед его глазами. Никакой этот Чудобольной не свинопромышленник. Он – ведущий за собой могущественное войско командир. Больные на грани смерти схожи с тяжелоранеными до состояния неизлечимости рядовыми солдатами. Вместо завещаний и те и другие пишут стихи. Стихоплеты могли подавать заявки на вступление в Комиссию самоуправления больных. Или же посмертно быть признаны ее почетными членами.

И только Ян Вэй не принимал участия в развернувшейся поэтической кампании. Себя он успокаивал мыслью о том, что Платон вообще выгнал поэтов из своего идеального государства. Алгоритму это обстоятельство точно должно было быть известно. Так чего же он и сам писал вирши? На сердце Яна легла тень. Что за незабываемую войну имел в виду Чудобольной? Неужели их ожидает войнушка, от которой стихи будут литься кровавыми реками? К такому ходу событий Ян готов не был.

4. С тысячу опасностей на один вершок подъема

Ян Вэй заявил Сюаньциню:

– Я слышал, как рыбы поют на дне морском. – Сирен Ян не упомянул. Он уже позабыл о Гидролокаторе, которому кайлом размозжил по четырем стенам голову. Воспоминания по-прежнему медлили. Ян и раньше убивал, так