Нечистые души - Хань Сун

забывать, что можно сменить способ смерти, чтобы жизнь человеческая не была в этот раз прожитой зря. – Сюаньцинь было пошел дальше, но тут же остановился. Задрав голову вверх, он заявил, что за бурей скрывается много светил, на которых живут человечки причудливых форм. И отныне, дескать, больные могли отправляться на прогулки по звездам. Это называли «лечением подобающими землями».

В силу того что все принимали разные медикаменты, у каждого больного перед глазами представал несколько отличный Космос. Что именно представлял собой Космос, никто среди живых не знал. Только после смерти это становилось чуточку понятнее. Вот только нельзя было, уподобившись разыгрываемому Сымином главреду «Новостей медицины и фармацевтики», хорошо поставленным голосом доложить об этом всем посторонним. Ян Вэй задумался: а на всех ли планетах плавают корабли-госпитали? Нет, точнее будет сказать, что все светила и есть корабли-госпитали! Вот, вероятно, истинный лик Космоса. Но что будет, если буря утихнет, а за ее пологом не окажется никаких звезд? Возможно, там зияет одна пустота. Но, по крайней мере, перед глазами все еще имелось бы походившее на небосвод Большое море, с которым, правда, нельзя было быть уверенным, что на том его конце в действительности можно достичь «той стороны». Преодолев рубеж, смогут ли они добраться до мира, где нет смерти?

В ту ночь этой земной жизни все не заладилось. Завеса дождя отделила Ян Вэя и Сюаньциня ото всех остальных больных. Между Небом и Землей будто только они вдвоем и остались. Сюаньцинь, смахнув капли с лица, заметил, разглядывая помрачневший мир:

– Древние говаривали, что у весны – сто цветов, у осени – луна, у лета – прохладные ветры, а у зимы – снега. И если нет на душе ничего такого, о чем будешь тосковать, то для человека круглый год будет отличная пора[33]. Но мы же всего этого не видим и не знаем, где можно отыскать такое место. Давай и для нас эта буря с ливнем будут отличной погодой.

– То есть можно поменять себе исход и дать другим умереть вместо себя? – спросил Ян Вэй.

– Дело даже не в том, помирать или нет. Разве не достоин строф поэта человек, который не в койке подыхает, а на дороге падает замертво?

– А, ты про то, чтобы уподобиться древним и их причудам… – Ян Вэй вспомнил про царство Чу. – А на тех планетах смерть-то есть?

– Смерть в обязательном порядке будет и на всех планетах. Смерть пусти по четырем морям и найдешь ее везде, говорилось в одной древней книге. То есть не бывает такого, чтобы что-то не умирало. Все, что мы видим, – смерть. Свет преломляется в материальной оболочке. У нас перед глазами – одни трупы. Большое море хотя бы возьми для примера. Живем мы среди груд тел и не осознаем это.

– Не осознаем… Получается, что смерть мы уже позабыли… И что же тогда смерть? – снова поинтересовался Ян Вэй.

Сюаньцинь неохотно ответил:

– Это избитый и банальный вопрос. И я на эту тему не особо хочу распространяться. Да и тебе не к чему время терять… Но все же скажу, чтобы ты потом не заговаривал об этом. С точки зрения медицины смерть – это когда останавливается дыхание, прекращает биться сердце, больше не двигаются зрачки. Но есть еще проблема смерти головного мозга, когда мозговой ствол необратимо и навсегда утрачивает все свои функции. При этом сердце может еще продолжать трепыхаться. Вот тебе и еще одна придурь, каких немало на свете.

– Думаю, смерть – свойство нашего замедленного мира, – обескураженно выпалил Ян Вэй.

Сюаньцинь усмехнулся:

– Самое смешное, что на этом свете нет ничего быстрее света.

– Я еще слышал, что смерть – проявление теории относительности, – сказал Ян Вэй. – Смерть ста тысяч голов свиней ни в какое сравнение не идет со смертью одного человека. Смерть десяти тысяч человек в бедной стране равнозначна смерти ста человек в стране богатой. Смерть тысячи деревенских равна смерти десяти городских. Смерть сотни рядовых граждан равносильна смерти одного знаменитого человека…

Ян Вэй завидовал, что у Сюаньциня было такое небывало циничное отношение к смерти, и очень хотелось внести раздрай в его размышления. Не по душе было Яну это «пусти по четырем морям и найдешь ее везде». О кончине одного рода они не заговаривали: когда человек умирает душевно. И Яну казалось, что по внутренней смерти он превзошел многих. Это смерть будет пострашнее, чем смерть человека наяву. Можно ли после такой кончины считаться человеком?

Сюаньцинь заметил:

– Страны? Деревни? Города? Странные ты вещи говоришь, не понимаю, о чем ты. И что такое «теория относительности»? – Через калейдоскоп, в который складывались дождевые пороги, Сюаньцинь настороженно глядел на Ян Вэя, словно заново оценивая товарища по болезни и партнера по досугу. Как будто тот был живым мертвецом.

Ян Вэй и сам не знал, что такое теория относительности, и только беспомощно промямлил:

– Ладно, назовем это Колесом бытия.

Он вспомнил, что среди неразборчивой писанины в «Принципах больничного инжиниринга» было вот такое описание смерти. Все живые существа столь же долговечны, как подводные пузыри: покинул их воздух – и не стало их. Жизнь – продолжение смерти, а смерть – преобразование жизни. Жизнь никогда не зарождалась, а смерть никогда не умирала. Ни грусти, ни радости не заслуживает неизменный постулат жизни и смерти. Человек существует в этом мире, подобно черепахе под крепким панцирем. И только умирая, человек сбрасывает с себя многотонное бремя и ощущает ни с чем не сравнимую легкость.

Соответственно, смерть несущественна. Существенно другое: куда смерть ведет? На этот вопрос больные ответа дать не могли. Выходил этот вопрос и за пределы категорий, которыми манипулировал Сымин.

Ян Вэй беспокоился, не получится ли после смерти так, что он превратится в обезьяну или какого-нибудь гомункулуса. Как и у людей, у таких существ были психика и сознание. Кто принимает решения по данному вопросу? Чем это отличалось от загрузки сознания и воспоминаний после реверсивного сканирования мозга? И значило ли все это, что у этих созданий имелась душа?

Сюаньцинь вставил:

– Говорят еще, что есть штука, которая может быть и жизнью, и смертью.

– Ну это уж совсем уму непостижимо, больные мозгами не вышли, чтобы такое уразуметь, – отозвался Ян Вэй.

– Наши идеи определяют, когда будет жизнь, а когда наступит смерть. Впрочем, это физика на метафизике, поломаешь немного голову – и кранты. А вот если говорить о нравственности… Какой бы мистичной ни была смерть, это тоже в некоторой мере милосердие. Смерть освободила от жизни несметное множество