Нечистые души - Хань Сун

стандартов не бывает, должны существовать и другие – измы. Алгоритм засомневался в принятом порядке действий, вот он и заставил вас шататься туда-сюда, чтобы удостовериться, нет ли других вариантов для жизни или же опций для смерти.

Ян Вэй робко сказал:

– Я пошел. – Будучи больным, ни к чему «-ическому» он интереса не испытывал.

Гидролокатор со свирепой миной проговорил:

– Ну-ка стоять, бродячий хрен, ты должен здесь остаться! С этого дня будешь мне заменой. Слишком долго я здесь выжидал. А то приплывут сирены и первым меня же укокошат. Я столько времени отсидел в этом темном погребе на дне судна, мониторил сирен в состоянии движения и покоя. Но как только они решатся на критический удар, то есть на мое убийство, я должен буду убраться отсюда, тем самым нарушив данное мне профессором Ваньгу распоряжение. Только представь себе, насколько это ответственная миссия: стоять у штурвала и сквозь сияние электрических ламп прокладывать маршрут к прогрессу среди гигантских валунов и яростных волн! Время пришло, и я тебе перепоручаю важную задачу прослушивания сирен. – И старик вытянул вперед напоминавшие железные сошки лапы, готовясь сцапать Ян Вэя.

Ян Вэй увернулся:

– Нет-нет, я всего лишь больной, готовлюсь на тот свет, мне уже не до штурвалов и маршрутов…

Старика пробрал дикий хохот:

– Ты не обычный больной. Ты – Особобольной на лечении у профессора Ваньгу.

И тут Гидролокатор навалился на Ян Вэя и вцепился ему в шею. Ян начал задыхаться. В такой острый момент он нащупал напоминавший молоток предмет, схватил его и запулил им прямо в лоб старику. Послышался глухой вопль, прозвучавший будто из глубин Желтого источника[27]. Брызги крови заполонили глаза Яна. В душе он прокричал: «Стой, не надо больше!» Но тут же отозвался другой голос: «До смерти его забей! Не надо дожидаться появления сирен».

Наконец Ян Вэй почувствовал, что Гидролокатор не двигается. В помещении уже никто не заговаривал, только безжалостно и безостановочно звучала заунывная песня. Ян, обняв мертвяка, обмочил штаны. Желтая урина и черная кровь смешались воедино, окропляя и живого, и мертвого и заодно заполняя комнату. Ян силился держаться спокойно. Запоздало о себе напомнил страх: кто знает, что после произошедшего будет с кораблем-госпиталем и что предпримет профессор Ваньгу, когда прослышит о случившемся. Ждет ли его за это кара? Ян отпихнул от себя труп, встал посреди месива из крови и мочи и бросился спасаться бегством по узенькому проходу, лавируя по извивавшимся меж похожих на могильные курганы машинных залов. По дороге он думал о том, что ему сказал старик-птица. Ян в первый раз услышал песню сирен, которая удивительно походила на звуки природы. Песня была дверью в мир, совсем отличный от больницы, вселенную, тайны которой человеку не дано даже предугадать, а алгоритму – рассчитать. И теперь из-за гибели Гидролокатора эта дверца захлопнулась навсегда.

Пристыженный, Ян Вэй вернулся в палату. Когда Лоуби увидал товарища еще живым, на его лице на мгновение мелькнуло смятение. Ян предположил, что именно Лоуби захлопнул дверцу птичьей клетки, когда он в нее провалился.

Лоуби хмуро обратился к Ян Вэю:

– А я-то думал, что ты сдох. Юдин сдох, Цзинпай сдох. Если и ты бы сдох, то учебной группе не бывать. – Лоуби принялся цитировать «Принципы», меж строк которых чувствовались душераздирающие вопли.

Ян Вэй попытался вообразить себе собственную кончину и то, чем она могла отличаться от обстоятельств смерти Юдина и Цзинпая и чем быть похожей на их смерть. Но что есть смерть? И по какому праву может говорить о ней человек, никогда ее не испытывавший? Наверное, значение смерти зависело от того, какое определение мы даем жизни и дальше. Как можно познать смерть, не отжив свой век?

«Принципы» давали на этот счет следующий ответ: «Жизнь – более благоприятное состояние, чем смерть». Теперь оставалось понять, как трактовать категорию «благоприятное». Об этом можно было бы рассуждать до бесконечности. Так что по итогу ответа не было.

Ян Вэй снова из конца в начало просмотрел «Принципы» и обратил внимание еще на одну штуку: Колесо бытия[28]. Оказывается, люди не только располагали текущими телами, но и многократно перерождались по мере долгого течения времени. Вероятно, это и есть подлинная вечная жизнь, которая позволяла обрести душу, – поэффективнее сканирования и закачивания сознания, потому что душа на алгоритмы не полагается. С другой стороны, в этом случае становилось гораздо более проблематично умереть. Что же до жизни, то та оказывалась одновременно и страшно изумительной, и прелестно омерзительной вещью. Запутавшаяся в смотанном клубке жизни и смерти больница, разумеется, от всего этого пришла в большое волнение и утратила хладнокровие. Все это ставило перед Сымином поистине тяжелый вопрос о бытии или небытии, достойный отчаянного трагического героя. И что тогда остается делать многострадальному больному?

На счастье Ян Вэя, можно было быть практически уверенным в том, что «Киски, мартышки и змеи» были именно женщинами. Конечно, они тоже были болезненны, зато и прозрачны, как лед, и чисты, как яшма, радуя взгляд обилием и нехваткой, нежностью и грациозностью. Одеты дамы были в обтягивающие тела тренировочные костюмы. Женщины умело сидели в поперечных шпагатах и гордо выпячивали со всей очевидностью неровные дары природы, которые отличали их от мужчин, при этом не имея нужды представать в совершенно неприкрытом виде. И эта тонкая, как дымка, полупрозрачная одежда придавала в глазах больных женщинам тем больше притягательной силы. В теле и голове Яна замаячили весьма плотские фантазии. Он постепенно, смутно, урывками напитывался воскрешенными воспоминаниями и ощущал в воздухе запах жизни, который будто исходил от усохших трупов. С жалостью припомнил он скончавшегося Цзинпая. Кто знает, чем он мог еще стать в Колесе бытия?

Часть II. Смерть и искусство

1. И движемся, и обездвижены мы по жизни

В тот день на корабле появилось великое множество зеленых обезьян, прыгавших и скакавших между палубами и устройствами. Физиономии у зверей были злобные и коварные, а поступь – хаотичная, но с собственным скрытым, четким ритмом. Интеллекта у этих обезьян явно было поболее, чем у обычных приматов. В лапах они держали переделанные из металла орудия. Вели себя звери так, будто собирались учинить переполох в небесных чертогах. Некоторые особи даже прорывались в палаты и, прихватив лекарства и продовольствие больных, ветром уносились прочь пожирать добычу, словно изголодавшиеся волки и ненасытные тигры. Ян Вэя это пугало. Он не удержался от мысли, что птиц в клетке сожрали обезьяны. Поглощать мясо, убивать