Шеф с системой. Пятый вкус - Тимофей Афаэль

Он взял нож и разрезал.

Хруст разнесся по залу до того сочный, что гости аж слюну сглотнули. Карамельная корка разошлась ровной линией, и из разреза повалил ароматный пар.

Под коркой мясо оказалось бледно-розовым, сочным, с тонкими жировыми прожилками, которые сияли на срезе, как мрамор. Мясо пропеклось равномерно от края до края.

Матвей нарезал молча. Каждый кусок он клал одинаковой толщины, с ровным слоем корки и равной порцией мяса. Официанты разносили тарелки, и первые вилки вошли в мясо.

Зал затих, потому что люди положили в рот то, после чего говорить не хочется, а хочется только жевать и молча благодарить судьбу.

Елизаров ел с закрытыми глазами и покачивал головой от удовольствия. Демидов жевал быстро, а его рука потянулась за вторым куском раньше, чем он проглотил первый. Святозар напевал что-то под нос и улыбался: — Матвей, ты гений! Это лучшее мясо, что я пробовал!

Матвей улыбнулся и коротко поклонился.

Феофан отрезал маленький кусочек, подержал его на языке, прожевал и повернулся к Илариону.

— Двенадцать часов, он сказал?

— Двенадцать.

— Вот чему он их учит, Иларион. Терпению. Двенадцать часов у печи — следить за жаром, не дать пересохнуть и подгореть. Ни один мальчишка этого не выдержит, если не любит то, что делает.

Иларион кивнул, и Патриарх положил ему руку на плечо.

Всеволод ел молча. Он резал мясо крупными кусками и клал в рот, а его тарелка пустела быстрее, чем у соседей.

А за столом Мстислава происходило то, чего я ждал.

Анна разрезала свой кусок и несколько секунд разглядывала срез, прежде чем попробовать. Её глаза сканировали мясо, и я знал, что она ищет ошибку. Неравномерную прожарку или подсохший край. Хоть что-нибудь, за что можно зацепиться.

И не нашла.

Этот момент я подметил очень чётко. Её лицо не изменилось — она слишком хорошо себя контролировала, но вилка в её руке замерла на секунду, а потом воткнулась в мясо чуть сильнее, чем нужно.

Тимка бил экзотикой, Макар — дерзостью. Это было ново и необычно. А вот Матвей ударил базой. Он взял гуся и приготовил его так, как большая часть поваров не сможет. Равномерная прожарка от корки до кости. Горячий обильный сок, ни капли не потерян. Стеклянная корка одинаковой толщины по всей птице. Мясо, которое отходит от кости при лёгком нажиме. Травы подчёркивают вкус, а не забивают. Мёд, который золотит, а не сладит.

База, доведённая до абсолюта. Именно поэтому нельзя сказать «это фокус» или «это деревенская дикость». Это классика. Просто — лучше.

Парень из Слободки приготовил гуся лучше любого дворцового повара. Я был в этом уверен.

Тарелки опустели все до единой. Обглоданные кости и капли застывшей глазури — больше ничего не осталось.

И тут зал начал аплодировать.

Первым захлопал Елизаров, и через секунду к нему присоединились все. Купцы, бояре, их жёны. Святозар стучал кулаком по столу и гудел «молодец, парень!». Вершинин кивал с тонкой улыбкой. Демидов поднял свою пиалу с чаем в сторону Матвея и коротко кивнул.

Феофан повернулся к Матвею и сказал через зал, негромко, но отчётливо:

— Спасибо, мальчик. Давно я так не ел.

Матвей стоял у своей тележки и не знал, куда деть руки. Его уши покраснели и он опустил голову, пряча то, что не умел показывать. Потом поднял глаза, кивнул залу и ушёл на кухню.

Я вышел в зал и сел за стойку рядом с Варей. Она молча налила мне сбитня. Я сделал глоток, чувствуя, как горячая волна прокатилась по горлу и разлилась внутри.

Зал постепенно переходил из режима еды в режим разговора. Тарелки убрали, пиалы с чаем наполнили заново, и за столами начались те самые беседы, ради которых, если честно, всё и затевалось. Еда была оружием, но настоящая война велась словами.

Я наблюдал и ждал.

Демидов откинулся на лавке, сложил руки на животе и несколько минут молча смотрел в потолок. Елизаров рядом ёрзал, как мальчишка на уроке, которому не терпится выскочить на перемену, но не решался заговорить первым.

Наконец, Демидов опустил взгляд, нашёл меня за стойкой и негромко произнёс:

— Александр. Подойди.

Я поставил пиалу, вышел из-за стойки и подошёл к его столу. Сел напротив. Демидов смотрел на меня своими серыми глазами, и я увидел в них то, что видел у всех серьёзных инвесторов в прошлой жизни, когда они принимали решение — расчётливость помноженную на азарт.

— У тебя есть ещё идеи, верно? — спросил он.

Зал притих. Вершинин повернул голову. Голицын замер с кубком у рта. Мстислав чуть подался вперёд.

— Идей хватит на империю, Фрол Лукич, — сказал я спокойно и улыбнулся. — Были бы деньги и время.

— Деньги мы найдём, — Демидов произнёс это так, как другие люди говорят «завтра будет четверг». — Меня интересует другое. Ярмарка — это хорошо, но это здесь, на Севере, а у тебя продукты, которых нет больше ни у кого. Сыр, хамон, эта твоя лепёшка, соус. Ты думал о столице?

Елизаров рядом засиял как натёртый золотник.

— Думал, — сказал я. — И не только о столице. Юг, Восток, Приморье. Везде, где есть люди с деньгами и вкусом. Но для этого нужна торговая сеть, которой у меня пока нет.

— Сеть — это моя забота, — сказал Демидов. — Гостиная сотня контролирует три четверти торговых путей. Ты даёшь продукт, я даю дорогу. Обсудим детали после ужина.

Он протянул мне руку и я её пожал. Глава Гостиной сотни, самый богатый человек державы, только что на глазах у всего зала заключил со мной предварительный договор.

Елизаров расплылся в ухмылке и толкнул соседа локтем — «видал?». Вершинин переглянулся с Голицыным — они уже просчитывали, как вписаться в эту сделку. Михаил Игнатьевич кивал, и его усталое лицо светилось тем тихим удовлетворением, которое бывает у людей, когда их долгая работа наконец приносит плоды.

Феофан наблюдал из своего угла с лёгкой улыбкой. Иларион рядом с ним сидел прямо, и постукивал пальцами по столу. Старый волк был доволен.

Мстислав прищурился, и в его глазах я прочитал весёлое уважение человека, который наблюдает, как мальчишка обыгрывает старших в их собственной игре.

Анна рядом с отцом сидела с мрачным лицом.

Южанин Лоренцо рядом с ней крутил головой, пытаясь понять, что произошло, — он был мастером теста, а не политиком, и тектонические сдвиги в торговле Севера были для него тёмным лесом.

В этот момент со своего места поднялся Всеволод.