Шеф с системой. Пятый вкус - Тимофей Афаэль

class="p1">Он обвёл гостей тяжёлым взглядом, задержавшись на каждом лице. Люди под этим взглядом невольно отводили глаза. Все, кроме Демидова, Феофана и Илариона — эти трое смотрели в ответ, и от этого тройного встречного взгляда воздух между столами загустел до звона.

— Красиво, — сказал Всеволод негромко. Его голос прокатился по залу, как далёкий гром. — Очень красиво. Вкусная еда, ловкие мальчишки, тёплые фонарики. И вот уже Фрол Лукич руку жмёт и империю строить собирается.

Он помолчал, и его улыбка стала шире.

— Рано радуетесь, купцы. Строите империи с человеком, который через неделю станет моей собственностью.

Я стоял за стойкой с пиалой в руке и смотрел на Князя. Внутри было холодно и ясно, как бывает, когда знаешь, что удар идёт, и не пытаешься уклониться, а ждёшь, чтобы понять, куда он ляжет.

Всеволод повернулся к кухонной двери, за которой гремела посуда и слышались голоса моих пацанов.

— Александр проиграет турнир, — сказал он веско. — Переедет в столицу, на мою личную кухню. А этих парней, — он кивнул в сторону кухни, — я заберу с собой. Все четверо поедут. Мне такие бойцы пригодятся.

Он обвёл зал ласковым взглядом, от которого у людей холодело в животе.

— Так что губы не раскатывайте, господа. Не будет ни ярмарки, ни торговых сетей. Всё это, — он обвёл рукой зал, фонарики, столы, — будет моим.

Елизаров побелел. Демидов сидел неподвижно и смотрел на Всеволода. Он молчал, и молчание его было крайне красноречивым. Он только что пожал мне руку — а Князь публично объявил, что это рукопожатие ничего не стоит.

Феофан наблюдал за Всеволодом из своего угла, и по его лицу невозможно было понять, о чём он думает.

Мстислав сидел с закрытыми глазами, и выражение на его лице сделалось напряжённым и слегка брезгливым. Ему было больно за своего Князя, который только что при всех показал то, что хороший советник предпочёл бы спрятать.

А Анна рядом с ним наоборот выпрямилась.

Всеволод стоял и ждал. Он бросил вызов всему залу и теперь наслаждался тишиной.

— Государь прав, — Анна встала, расправила плечи и посмотрела на меня с усмешкой. — Еда великолепная. Твои ученики талантливы, кухня безупречна, и этот вечер был одним из лучших застолий, на которых я присутствовала.

Зал замер. Анна хвалила врага, да только все понимали, что за этой похвалой скрыт ядовитый кинжал.

— Но ты совершил ошибку новичка, Веверин, — Анна чуть наклонила голову, и в её тёмных глазах зажёгся холодный огонь. — Ты вскрыл все свои козыри до турнира. Показал мне свой стиль и своих людей. Теперь я знаю, чего от вас ждать.

Она обвела зал взглядом и закончила:

— И знаю, как вас сломать на арене.

Я стоял в центре зала и смотрел на них обоих со… скукой.

— Спасибо за анализ, Анна, — мой голос прозвучал с такой же скукой. — Вы профессионал. И угрожаете вы так же, как ваши столичные покровители делят чужое добро, вытирая губы чужой салфеткой.

Она чуть нахмурилась.

— На Востоке есть одна старая байка, — я заложил руки за спину и сделал медленный шаг к её столу. Лицо Анны напряглось. — Про лягушку. Сидит она на дне глубокого колодца. Видит над головой жалкий пятак света и свято верит, что это — всё небо. А её мокрая яма — весь мир. И когда ей рассказывают про океан, про штормы и глубину, которой нет конца, лягушка смеётся. Знаете почему?

Я выдержал паузу, глядя Анне прямо в глаза.

— Потому что она измерила свою лужу от стенки до стенки собственным пузом. И точно знает: больше воды в природе не бывает.

В зале стало так тихо, что я услышал, как за стеной на кухне звякнула ложка.

— Вы пришли в мой дом, поели моей еды, — я чеканил каждое слово, как гвозди вколачивал. — Выпили мой чай. А теперь стоите здесь с этим вашим вежливым, столичным высокомерием и думаете, что измерили мой колодец. Посмотрели на лапшу, пожевали гуся и решили: вот он, весь его арсенал.

Я усмехнулся, но в этой улыбке не было ни грамма тепла.

— Но проблема вашей гордыни в том, Анна, что я вам сегодня даже краешка своего океана не показал. Вы увидели ровно ту каплю, которую я позволил вам слизать.

Лицо Анны пошло красными пятнами. Всеволод рядом с ней перестал улыбаться — желваки на его скулах вздулись. Я ударил по их столичной спеси так, что затрещали швы.

— Вы можете делить ресурсы и людей сколько угодно, Государь, — я перевёл немигающий взгляд на Всеволода. — Но на арене не будет ни титулов, ни стражи. И когда мы там встретимся… вы захлебнётесь.

Анна побледнела. До неё дошло.

Она била красиво, по-столичному, а я поймал её клинок за лезвие и вернул рукоятью в зубы. Вежливо и с притчей.

Всеволод больше не улыбался. Он уже набрал воздуха, но рычать было не на что. К притче статью об оскорблении не пришьёшь, кнутом её из людей не выбьешь. Теперь эта байка про лягушку будет гулять по всем кабакам. И он это понял.

— Идём, Анна, — процедил Князь сквозь зубы. — Мы тут закончили.

Анна задержалась на секунду, развернулась и зашагала к выходу.

Лоренцо дёрнулся было из-за стола ко мне, открыл рот…

— Идём, — бросила Анна через плечо, даже не обернувшись.

Тон был такой, каким командуют бойцовым псам. Южанин мгновенно нахмурился и демонстративно сел назад.

Дверь хлопнула, отрезая столичную элиту от моего трактира.

Несколько секунд в зале висела оглушённая тишина. Люди переглядывались, не зная, что делать — аплодировать, возмущаться или молча допивать чай.

И тут поднялся Феофан, аккуратно вытер губы салфеткой, одёрнул рясу и обвёл зал взглядом, в котором — я мог бы поклясться — прыгали весёлые чертенята. Совершенно непатриаршие, пацанские чертенята.

— Ну что же, — сказал он с весельем. — Если то, что мы сегодня ели, было лишь колодцем…

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

— … то я с нетерпением жду турнира. Очень хочется посмотреть, как в твоём океане начнут тонуть столичные корабли.

Зал выдохнул и рассмеялся. Феофан повернулся к Илариону, и тот поднялся, опираясь на посох.

— Благодарю за ужин, Александр, — сказал Патриарх. — Ты накормил старика так, что он помолодел на двадцать лет. Один Бог знает, сколько это продлится, но сегодняшнюю ночь я буду спать как младенец.

Он пошёл к двери, и Иларион двинулся рядом.

У двери Феофан обернулся.

— И передай своему Гришке, — добавил он, — что крест мне натирает только летом. Зимой — терпимо.

Иларион рядом с ним издал звук, который мог